На тягу

Главная / Рассказы / На тягу

“Природа и Охота” 1899.4-8

Наконец-то прошла скучнейшая зима и наступила весёлая, животворящая весна. Все стало оживать в природе. Весеннее яркое солнышко весело засветило с чистого, безоблачного неба и нежно пригревало назябшуюся за зиму землю и все на ней живущее и произрастающее. Почти весь уже снег согнало оно, только еще местами в лесах, да в полях по оврагам и лощинам белеет он и ярко блестит на солнце. Уже прилетели и скворцы, и грачи — эти первовестники весны — и хлопотливо перелетали с места на место, отыскивая и устраивая для себя жилища. Река, прорезывающая пополам наш город, уже „прошла“, по уровень воды в ней стоял еще довольно высоко. На всех мощеных улицах города сухо, но в переулках еще грязно и местами виднеется пластами лежащий грязный, несколотый лед. 

Половина апреля, третий день Пасхи. Только что отошли всенощные. Сегодня у всенощной я не был-дело в том, что я обедал у одного из своих приятелей и засиделся у него до пяти часов. Имея глупейшую привычку — часик-другой соснуть после обеда, я, по приходе домой, завалился в постель и проспал до половины седьмого. Вероятно, я проспал бы и долее, по меня разбудил звон колоколов в церквах. Это — всенощные кончились, — догадался я и встал с постели. 

Оправив на себе туалет и сполоснувшись холодной водой, я подошел к окну. Погода на дворе — великолепная! Масса народа, разодетого в пух и перья, наводнило всю нашу улицу. Теперь великий праздник Пасха — всем свободно, все рады отдохнуть и погулять в такую чудную погоду и подышать свежим и чистым весенним воздухом. 

Вот, вижу, и жена моя с ребятишками возвратилась от всенощной и уселась с ними у ворот на лавке, которая тянулась сажени на две вдоль палисадника. Завидно мне стало… Пойду-ка, и я посижу с ними, решил я и, надев на себя пальто и фуражку, поспешно вышел из дома. 

Надо сказать, что эта наша лавка около ворот имела „свое прошлое“: все мои знакомые звали ее „наш клуб“. Кличку эту она получила уже давно, когда еще родитель мой был молодым. На нее, бывало, так же, как и теперь, в хорошую погоду под вечерок собиралось множество его знакомых посидеть и потолковать между собой. Так ведется и до сего времени, и кличка „наш клуб“ так и осталась за нею. 

Итак, я вышел к воротам. На лавке, кроме жены с детьми, никого еще пока не было. 

— Ну, что, выспался ли? — спросила меня жена. 

—Преотлично! — отвечал я.— А вы где были у всенощной? — задал я ей со своей стороны вопрос.

— В соборе, — ответила она. — И как сегодня отлично пели певчие! Я очень жалела, что тебя не было.

Так переливая из пустого в порожнее и поглядывая на гуляющую публику, просидели мы минут десять. 

Вдруг к нашим воротам подкатил кто-то на извозчике и остановился. 

— Алеша Бобок, Алеша Бобок! — закричал мой младший сынишка Ежка, который первый увидал и узнал прибывшего.

Ребятишки расхохотались на выходку своего братишки, но мама строго взглянула на них, и они смолкли. 

— Здравствуйте, Елизавета Николаевна! Здравствуй, дядя Фриц! — соскочив с пролетки и при этом, по своему обыкновению, чуть не сшибши с ног какого-то прохожего, пожимал нам с женой руки прибывший. 

— Здравствуйте и вы, баши-бузуки!—обратился он потом и к ребятишкам. 

— Здравствуй, Алеша Бобок! — снова крикнул Ежка, и опять ребята рассмеялись. 

— Я вам! — погрозился на них прибывший.

— Садись-ка, — прикрикнув на ребят, указал я прибывшему место рядом с собой.

Прибывший — кассир одной из здешних, крупных, красильных фабрик, некто Алексей Никитич Лужаков. Он — славный, добрый малый и его все любили, но звали его почему-то не полным именем, а просто — Алеша, или Алеша Бобок. Надо прибавить, что он — страстный, заядлый охотник. 

— А я к тебе, дядя Фриц, по делу, усаживаясь рядом со мной и закуривая сигаретку, проговорил Алеша. — Но желаешь ли? — протянул он мне портсигар. 

— Спасибо, — взяв сигаретку и закуривая ее от предложенной мне Алешей спички, сказал я.—По какому же это делу ты ко мне? 

— По весьма важному! — затянувшись, начал Алеша и при этом сильно икнул. 

На меня так и пахнуло запахом полугара. Я пристальнее взглянул на Алешу и увидал, что глаза его разбегаются гораздо более, чем обыкновению, а это служило вернейшим признаком, что он „хватимши“. Я невольно улыбнулся… 

— Что ты смеешься? — заметил мою улыбку Алеша. 

— А ты скажи, по совести, откуда ты сюда заявился? — продолжая улыбаться, задал я ему со своей стороны вопрос. 

— Откуда я сюда заявился-то? — немного смутился Алеша, — А тебе-то какое дело? 

— Из клуба, — ответил я за него…

— А ты почему знаешь?

— По глазам, — смеялся я, — да еще по некоторому букету вон отсюда, — показал я ему на рот.

— Угадал! — засмеялся Алеша. — Ну, да это все—пустяки, — отшвыривая от себя докуренную сигаретку и закуривая новую, начал он. — Дело вот в чем: сегодня утром заходил ко мне мой сторож Александр из Сотьмы, — ты, ведь, знаешь его? 

Я утвердительно кивнул головой. 

— Я ему еще осенью приказывал, — продолжал Алеша, — разыскать хорошую тягу, и вот он сегодня мне и доложил, что разыскал. 

— Где же это? — полюбопытствовал я.

— На Бабьей горе, — все более и более волнуясь, продолжал Алеша, — Такая, говорит, тяга — просто страсть!.. Так и валят… так и валят… Ружья, говорит, не успеешь заряжать!… Тянут везде, а больше через овраг… То с мелочи на крупный, то с крупного на мелоча!.. Так один за другим… один за другим… без перерыва!.. 

— Ты успокойся, — перебил я его. — Может быть, он еще и врет?… 

— Не думаю, — несколько успокаиваясь, отвечал Алеша. — По-моему, насколько я его знаю, Александр парень верный, не чета этим разным Кузьмам да Михаилам. По крайней мере, они; меня никогда не обманывал, и я ему вполне доверяю. 

— Ну, а помнишь тогда… на уток-то? — напомнил я ему один случай, когда его надул Александр. 

— Это… это только один раз, — немного смутился Алеша. — И то он тут не виноват: говорят, уток-то тогда до моего приезда московские охотники перестреляли. 

— Кто же это тебе говорил?

— Да он же, Александр…

— Ergo?

— Нет! — решительно проговорил Алеша. — Он врать не станет. Во всяком случае бросим эти пререкания. Я заехал к тебе, чтобы предложить тебе съездить… Отвечай: желаешь, или нет? 

Я отвечал не сразу: — Треба разжеваты… Дело в том, что у меня временами страшно болят ноги. Невралгия, как определили доктора. Сегодня я чувствую, что их начинает покалывать, а это — верный признак, что боль разгуляется и сделается нестерпимой. Поэтому я и не мог решиться — ехать, или нет? С одной стороны такая заманчивая охота: я давно знал Бабью гору, там постоянно была прелестная тяга, с другой — боязнь, что боль в ногах разыграется… 

— Ну, что же, долго ли будешь думать? — наконец, не вытерпел Алеша. 

— Да, право, не знаю, что тебе и ответить, проговорил я. — Боюсь за свои несчастные ноги, что-то начинает у меня их покалывать, не разболелись бы… 

— Ну, вот!… — разочарованно проговорил Алеша. — Этакий, ведь, я несчастный! Нигде-то и ни в чем мне не везет!… Звал я и Баринова — не желает… В первые два дня праздника он так налимонился, что…— и Алеша безнадежно махнул рукой. Заезжал и к Сергею Лосеву — тоже не едет… Да и где уж ему, когда из него песок стал сыпаться… Был и у Пискунова.., Никак не может, — важное дело назавтра: его, изволите ли видеть, член суда пригласил на винт и он дал слово!… Одна надежда оставалась на тебя… и ты… Эх! Все меня оставили, скоро я умру!, — комически запел Алеша и безнадежно махнул рукой.

А между тем мне очень хотелось побывать на охоте,—давно в руки ружья не брал, от самой осени. 

— Разве уж рыскнуть? — нерешительно проговорил я. 

— Голубчик! ангел! рискни!…—взмолился Алеша. 

— Ну, давай руку, — подумав еще немного, решил я,—едем! 

— Вот спасибо! — так и вскочил со своего места Алеша и неистово начал жать мою руку. — Значит, решено, едем! Как я рад… А знаешь, если б ты отказался, и я бы не поехал. Что за охота одному — скучища!… Вдвоем же, или в компании —другой коленкор. 

— Итак, Лизуточка,—обратился я к жене,- завтра я еду на тягу. 

— А как же нога-то? — спросила она.

— Приму фенацетинцу, может, и перестанет.

— Дело твое, только…

— Знаю, знаю, что ты хочешь сказать, — перебил я ее. —Бог милостив!.. 

— Папочка! — подходя и ласкаясь, обратился ко мне мой старший сын Борис — Возьмите и нас собой? 

— Возьмите, папочка, милый, возьмите!,..—загалдели и остальные ребята. 

— Вон как Алексей Никитич хочет, — чтоб как-нибудь отделаться от них, — сказал я им. 

— Бобок! Бобок! Алексей Никитич! — набросились на Алешу дети. — Возьмите нас, мы не будем вам мешать…

— Поедемте, поедемте, — отбивался от них Алеша, — только душу на покаяние… 

— Пустое! — строго проговорил я, чтобы прекратить эту канитель: — за вами надо глядеть, а кто там будет… — И мамочку возьмите, она за нами посмотрит, — надоумила меня старшая дочь, Надя.

— Ах, в самом деле! — блеснула у меня мысль, 

— Поедем-ка, Лизуха, с нами, вспомни старину!…

— Ну, куда уж мне! — нерешительно проговорила она.— Вот ужъ пять лет будет, как я и ружья-то в руки не брала.

Но по глазам её я видел, что она и очень бы не прочь съездить с нами.

Надо сказать, что в былое время жена моя часто сопровождала меня на охоты и стреляла вместе со мной из-под собаки. В конце концов она так навострилась стрелять, что била перо почти без промаха, а про зайцев и говорить нечего. 

— Мамочка, душечка, поедемте! — тормошили Лизу со- всех сторон ребятишки. 

— Поедем…—присоединил и я свою просьбу.

— Пожалуй, я согласна, — наконец, проговорила она. 

— Урра! крикнул Алеша, — В нашем полку прибыло!..

 — Урра! — запищали ребятишки…

— Что за шум, а драки нет?! — раздался вдруг чей-то громовый голос.

Все сразу смолкли от неожиданности.

— Фу! Чтоб тебе пусто было! — так и припрыгнул Алеша на месте. Как напугал!.. 

— Ха, ха, ха! —раскатился подошедший. — Какой, подумаешь, слабонервный… 

— А, Андрюша! — приветствовал я прибывшего. —Садись-ка с нами, побеседуем. 

Новоприбывший — здешний городской врач, Андрей Александрович Амур-Лаптев. Это — плотный, лет тридцати трех мужчина с длинной до самых плеч, рыжей шевелюрой на голове и с длинной же и рыжей, густой бородой, которую он то и дело теребит и заправляет концы её себе в рот. Он большой весельчак, страшный хохотун и при всем этом хороший охотник и прекрасный стрелок. Жаль только, что свободного времени у него мало, но и при этом обстоятельстве он урывает несколько часов, чтобы посвятить их своей страсти — охоте. 

— О чем шумите вы, народные витии? — поздоровавшись со всеми и усаживаясь рядом с Лизой, обратился к нам доктор. 

— Вот упросили жену ехать с нами на тягу, — ответил я. 

— Чего же вы орали-то?

— Это кричали мы, — сказал Борис. — Мы просили папу взять нас с собой, а он нас без мамы не брал. Тогда мы пристали к маме, она и согласилась. Мы с радости и прокричали „ура“. 

— Вот оно что! Что же вы там будете делать? — обратился доктор к Лизе. 

— С ребятишками погуляю, — отвечала она, — да думаю и ружье с собой прихватить, старину вспомнить… 

— Зачем же вам ружье-то? — захохотал доктор. 

— Зачем? Конечно, чтоб стрелять.

— Это вы-то — стрелять? — так и раскатился доктор. — Вот так уважили!..

— Она, брат, бывало, охотилась со мной, — сказал я доктору, — и, надо правду сказать, стреляла не дурно. 

— Охотилась и далее стреляла недурно? Ни за что не поверю, продолжал хохотать доктор, — Баба., и вдруг — ружье, стреляет!.. Никогда не видывал и даже не слыхивал!.. 

— Во-первых, прошу вас выражаться повежливее, — несколько обидясь, проговорила Лиза. — А, во-вторых, если желаете удостовериться — поедемте с нами на охоту. 

— Да уж если пе увижу собственными своими глазами, ни за что не поверю, — сказал доктор. 

— Это ваше дело, — кинула ему Лиза и недовольная отвернулась от него. 

– Ну, так едем, что ли с нами? — обратился я к доктору. 

— А когда и куда? — нерешительно спросил он. 

— Конечно, уж не сегодня, — отвечал я, — полагаю выехать завтра часов в пять… Так? — обратился я к Алеше. 

— Что ж отлично, — согласился тот. 

— А поедем мы на Бабью гору, — снова обратился я к доктору, — Там, брат, тяга великолепная! 

— Знаю, бывал…—пробурчал доктор. 

— Ну, так как? 

— Оно, положим, немного подумав, заговорил доктор, — мне и не следовало бы ехать, так как Рукавишников сильно болен и я его лечу, но — Бог милостив — может и не умрет без меня… Еду!.. И еду только потому, что хочу своими глазами увидать, как баба убивает дичь. 

— Опять вы… — недовольным тоном заметила ему Лиза. 

— Пардон-с! — расхохотался доктор. — Ни впредь, ни после-с!.. 

— А знаете ли, что я вам предложу? — обратился я к Алеше и доктору. — Не выехать ли нам лучше пораньше, часика этак, в четыре? 

— Зачем это? Что там будем делать? — заметил доктор. —Ранее семи часов тяга но начнется. 

— А ты молчи, прежде выслушай, — продолжал я.— Что из этого, что тяга начнется в семь часов? Приедем пораньше, побольше полюбуемся природой, подышим свежим, чистым воздухом. Теперь в лесу—прелесть! Жизнь только просыпается, все начинает оживать.. 

— Так…—улыбаясь, проговорил доктор. 

— А ты не перебивай, продолжал я. — Приедем мы на место. Остановимся, конечно, под дубом, — знаешь, что на лужавине, не далеко от оврага. До тяги еще долго… Разведем мы костер, вскипятим чайку… Лиза захватит с собой сковородку и разной провизии и состряпает нам такую швейцарскую яичницу, что мы все языки свои поглотаем от удовольствия!… Ну, как вы находите мой план? 

— Восхитительным! — вскрикнул с азартом Алеша. 

— А что это за швейцарская яичница? — улыбаясь, спросил меня доктор. — Почему ее называют швейцарской? Потому ли, что ее делают из яиц швейцарских кур, или потому, что ею питаются швейцарцы? 

— Этого я не знаю, — отвечал я. — Но я удивляюсь, как это ты не знаешь, что такое швейцарская яичница!? Это — один восторг и упоение!! В ней есть все: есть, конечно, и яйца, кроме того — зеленый лук, ветчина, ливерная колбаса, есть и черные, и белые сухари… Все это нарезывается небольшими ломтиками и поджаривается на сливочном масле. Получается — шик! Если к этакой закуске да рюмку-другую водки — угоришь!..

Все засмеялись на мое прославление швейцарской яичницы.

— Ты так вкусно говорил, что у меня слюнки потекли, —смеялся Алеша.

— Надо полагать — эта яичница штука занятная, —проговорил и доктор.

— Значит, вы со мной согласны? Завтра едем в четыре часа?

— В четыре, в четыре, папочка! — загалдели ребятишки.

— И мы согласны —проговорили в один голос доктор с Алешей. 

Нa том и порешили. 

После этого стали подходить к лавочке знакомые и скоро на ней уже не хватало места — некоторым приходилось стоять. Со всех сторон сыпались шутки, анекдоты; то и дело слышались взрывы весёлого смеха. Уже совсем стемнело, когда все разошлись. 

Пока я был на параде, боль в ногах хотя и чувствовалась, но в такой незначительной степени, что я на нее не обращал даже и внимания. Это было мне предупреждением, что боль скоро разгуляется. И действительно, лишь только я пришел домой и уселся за ужин, как боль усилилась, а когда я разделся и лег в постель, она разгулялась до такой степени, что я едва не кричал. 

„Плохо дело, думал, пожалуй так завтра и не придется на тягу съездить. Обидно, чёрт возьми! Давно не бывал на охоте, да и тяга-то на Бабьей горе—такой нигде не найти! Разве уж рискнуть — принять лекарство“? 

По чистой совести сказать, принять я это лекарство немного трусил. Дело в том, что, прописывая мне это лекарство, как паллиативное средство, доктор предупреждал, чтоб я не злоупотребил им, а пользовался как можно реже, да и то только в крайнем случае. Но страстное желание побывать на тяге пересилило мой страх, и я решился… Несмотря на протесты жены, я принял лекарство—будь, что будет!.. Лекарство помогло мне скоро. Часа через два после приема боль в ногах стала стихать, а еще через полчаса и совсем прекратилась… Укутался я поплотнее в одеяло и заснул крепким сном. 

На утро проснулся совсем здоровым и чувствовал себя отлично. Жена уже встала, — её уже нет со мной. 

— Сколько же теперь времени? — подумал я и взглянул на будильник, который стоял в головах у кровати на тумбочке. Часы показывали восемь. Спать мне не хотелось и я решил вставать. По привычке, прежде чем встать, я закурил папироску. 

Несмотря на то, что уже столько времени, в спальной темно. Плотные тёмные занавески спущены и мало пропускают света. А интересно бы знать, какова ныне погода. 

— Гоп! — отшвыривая от себя докуренную папиросу, крикнул я. 

Этот оклик означал, что я уже проснулся, и все в доме это знали. 

Сейчас же за стеною послышались торопливые шаги и в спальную влетел Борис. 

— С добрым утром, папочка, подскакивая ко мне и целуя у меня руку, приветствовал он меня. 

— А где мама? — спросил я.

— В столовой, чаем нас поит.

— А ты что же одежду мне не принес? 

— Сейчас, папочка, — проговорил Борис и бросился исполнять мое приказание. 

Пока что, я закурил другую папироску. Грешный человек, люблю, когда мне свободно, лишних четверть часика поваляться в постели и помечтать. 

И вспомнилось мне тут былое времячко, когда я, полный жизненных сил и здоровья, чуть не каждый Божий день, бывало, отмахивал верст по двадцати и более по лесам и болотам с ружьем и неизменным Морго. Высшего наслаждения для меня не было, охота во всех ее видах было мое „все“… Теперь же все это отошло в область преданий… Вот уже шесть лет, как у меня болят ноги, и я лишен возможности колесить по окрестностям с ружьем и собакой. Лишен своего высшего наслаждения… Однако несмотря на то, что и ноги-то свои я потерял на этой самой охоте, все же я не потерял к ней страсти. И теперь еще я не прочь в свободное время и в хорошую погоду размять себе члены на охоте. Даже сборы на охоту моих товарищей по страсти сильно волнуют меня. В настоящее же время, благодаря больным ногам, мне только и доступны: весной — тяга и тока (с круговой уткой я также перестал охотиться, — боюсь простудить ноги), осенью — на зайчиков с гончими и зимой — на облавах. Летняя же охота с легавой, самая любимая, для меня не существует более… Вспомнилась мне тут же и Бабья гора, куда мы сегодня едем на тягу. Какова в прежнее время была там тяга, теперь и во сне никому не спилось такой! Часто, бывало, мы посещали ее весной и набивали вальдшнепов невероятное количество. Теперь страшно и произнести, сколько в старину приходилось убивать на ружье, — сочтут за вруна. А потому и я смолчу. За последние лет 8—9 это благодатное местечко стало посещаться нашими охотниками все реже и реже. Дело в том, что дорога туда премерзейшая, хуже её и представить себе трудно. Восемь же лет тому назад от нашего города до ближайшей станции железной дороги устроили шоссе. По этому шоссе не далее пяти-шести верст от города много леса и в нем — недурные тяги. Туда-то весной каждый вечер и устремляются наши немвроды. 

В это время Борис принёс мне одежду. 

— А какая, папочка, погода, — перекинув одежду через спинку кровати и присаживаясь у меня в ногах, проговорил он. — Словно летом — в одной куртке и то не холодно… Как ехать-то будет хорошо! 

— А, ну-ка, раскрой занавески, — поднимаясь с постели, приказал я ему. 

Борис подбежал к окну, и лишь только раздвинул занавески, как целые снопы горячих, солнечных лучей так и ворвались в спальную, — даже глазам стало больно от такой массы света. 

Я начал облачаться. Борис прислонился к письменному столу и задумчиво поглядывал в окно. 

— А, я думаю, как теперь в лесу-то хорошо! — мечтательно проговорил он. 

— Да! Теперь там хорошо! — невольно вырвалось у меня. 

Я стал умываться. Борис молчал и оставался все в той же позе. 

— А вы не забыли, папочка. — когда я окончил умываться, робко обратился ко мне он, — что обещали и нас с собой взять в лес? 

— Конечно, не забыл, — успокоил я его. 

— Ах, как я рад и как мы все рады! — захлопал в ладоши Борис. — А, ведь, мы не усядемся все в одном тарантасе, — немного погодя, снова обратился он ко мне. 

— Конечно, не усядемся, — согласился я. — Мы поедем в двух тарантасах, в одном—я с мамой вдвоем, а в другом —все вы, ребятишки, с кучером Семеном. 

Борис на это ничего не сказал. Все остальное время, пока я заканчивал свой туалет, он стоял в прежней позе и как-то заискивающе поглядывал на меня, как будто бы хотел что-то сказать, но не решался. 

Наконец, я был готов и направился было вон из спальни, как вдруг Борис бросился ко мне и схватил меня за рукав. 

— Что ты? — удивился я. 

— Папочка!…—умоляюще глядя мне в глаза, робко проговорил он. — Позволь мне ехать с тобой и с мамой, я бы сел на козлах и стал бы править… 

— Можно, можно, — целуя его в затылок, ласково проговорил я и вышел из спальной. 

Борис схватил на ходу мою руку и крепко поцеловал; затем в припрыжку последовал за мной в столовую. — Папуленька, душенька ты мой! — лишь только я показался в дверях столовой, первым сорвался со своего места Ежка и повис у меня на шее.

Вслед за ним облепили меня и остальные ребятишки. 

— С добрым утром… с праздником…—тараторили они, целуя меня во что попало.

Отделавшись, наконец, от них, я поцеловал жену и уселся за стол на излюбленном своем месте. Борис же стоял все в дверях и, лукаво улыбаясь, победоносно поглядывал на обступивших его ребятишек. 

— Что ты каким именинником выглядишь? — увидав его таким сияющим, спросила Лиза. 

— Я сегодня поеду с вами за кучера! — прерывающимся от удовольствия голосом проговорил Борис. — А маленькие поедут с Семеном в другом тарантасе… 

— Маленькие!… — презрительно окидывая Бориса взглядом, проговорила старшая сестра его Надя. — Словно сам-то большой!… 

— А я, папочка, с Семеном на козлы сяду и тоже буду править, — подбегая ко мне, кричал Ежка.— Так, ведь, папочка? 

— Так, так, — успокаивал я его, видя, что он готов расплакаться. — И ты будешь кучером, и ты будешь править… 

— А что?! — гордо обвел он всех своими блиставшими от удовольствия глазенками и радостно захлопал в ладоши. 

Мама притянула к себе своего баловника — Ежку и начала его ласкать. 

Дети отпили уже чай и, ничем более не стесняемые, разбежались по всему дому и шумели во всю ивановскую. Мы же с женой сидели за чаем и совещались по поводу предстоящей поездки. Обсуждали мы все: чего захватить с собой съедобного (при этом я ей напомнил о швейцарской яичнице), на каких лошадях поехать, как одеть детей, чтоб они не настудились и т. д. Время пролетело за разговорами незаметно. Ударили к обедне.

— Сходим помолиться, ты от первого дня не был в церкви, — обратилась ко мне жена, и я с удовольствием согласился. 

Живо собрались мы и всей гурьбой вместе с ребятишками отправились молиться. 

Возвратясь от обедни, я позвал своего кучера, Семена, которому и отдал необходимые распоряжения относительно предстоящей поездки. 

Покончив с ним, я отправился в свой кабинет, где хранились у меня все мои и женины охотничьи принадлежности. Сначала я снял со стены своего Пипера, аккуратно фланелькой стер с него пыль, внимательно, всесторонне оглядел его и, найдя его в надлежащем порядке, вложил в чехол и поставил на видное место. После этого я отобрал для себя и Лизы патронов и наложил ими наши патронташи. Женина Франкотта, который тут же висел на стене, я не трогал, так как знал, что она сама любит заняться им. Ребятишки все время вертелись около меня и наперерыв один перед другим, всеми силами старались оказать мне свои услуги. Наконец, пришла в кабинет и жена, и также внимательно осмотрела свои охотничьи доспехи. Между прочим, взяв в руки своего Франкотта, она вскинула его несколько раз к плечу, прицеливаясь то в один, то в другой предмет. 

— Вот что значит долго-то ружья в руки не брать, тревожно проговорила она. Как-будто уж и дико стало… Как бы мне не осрамиться перед доктором. 

— Полно, —начал я ее успокаивать, — это ничего не значит. Не надо только волноваться. Как вот ужо увидишь первого вальдшнепа, так и уменье, и уверенность твои возвратятся. 

— Легко сказать: не волнуйся… — проговорила она и также вложив свое ружье в чехол, приставила его к моему. В это время слышно — кто-то подкатил к нашему крыльцу.

Как и вчера, у ворот первым увидал прибывшего Ежка.

— Бобок приехал! — закричал он и бросился его встречать.

Через минуту в кабинет вошел Алеша. На спине его преважно восседал Ежка и во всю глотку понукал его. 

— Но, Бобок, но! — хлопая его по затылку, кричал он. 

— А я опять к тебе, — одной рукой, как перышко, снимая со своей могучей спины довольно тяжёлого Ежку и осторожно опуская его на пол,—проговорил Алеша. 

— Опять по делу? — пожимая его руку,—спросил я. 

— Опять по вчерашнему делу, — отвечал Алеша. Вчера мы не сговорились, как ехать: ты ли за мной заедешь, потом вместе заедем за доктором, или я за тобой заеду, потом за доктором. По-моему, ехать, — так ехать всем вместе. Так веселее… 

— Конечно, поедем все вместе, согласился я с ним. Все равно — заезжай хоть ты ко мне, а отсюда заедем за Андрюшей, тем более что квартира его нам по пути. 

— Вот я только за этим, — сказал Алеша. — Значит, я заеду к тебе в половине четвёртого… А теперь пока — до свидания.

— Куда же ты так торопишься? Посиди теперь свободно…—уговаривал я его.

— Нет, извини, не могу, — пожимая нам руки, отказался Алеша, — надо сейчас заехать к хозяину, зачем-то присылал за мной, а потом доктора надо оповестить. 

— А от доктора куда? Поди в клуб? — засмеялся я. 

— А там видно будет, —засмеялся и Алеша. — Куда деваться-то? 

Алеша распрощался с нами и, наградив каждого из ребятишек подзатыльниками, бросился на утек. С криком и хохотом бросились его преследовать ребятишки, но не догнали: схватив с вешалки пальто и фуражку, он выскочил неодетый на улицу и только там оделся. 

Времени набралось уже порядочно, часы в кабинете показывали час. Пора и ко щам. 

Пообедав, я, по своему обыкновению, завалился отдохнуть, а жену просил разбудить меня около половины четвёртого.

После обеда спал я превосходно: как лег на одном боку, так на нем же и проснулся. Когда Лиза пришла меня будить, я уже не спал. 

— Вставай, половина четвёртого, — проговорила она — Алексей Никитич уже приехал, — дожидается. 

Я проворно вскочил с постели и торопливо начал одеваться. Живо надев на себя охотничий костюм, я, совсем готовый к отправлению в путь, пошел в столовую. 

В столовой шум и гам невообразимые. Алеша восседал за столом и, по своему обыкновению, дразнил ребятишек. 

— Тише вы, пострелята! — крикнул я на детишек, и они примолкли. 

Жены в столовой не было.

— А где мама? — поздоровавшись с Алешей, обратился я к детям. 

— Она распоряжается…— за всех ответил Ежка. Надо двигаться, — поднимаясь со своего места, проговорил Алеша. Скоро четыре часа. Доктор поедет со мной, у него лошадь захромала.

— Сейчас двинемся. Одевайтесь! — скомандовал я ребятишкам.

И они бросились со всех ног в переднюю. 

В это время в столовую вошла Лиза.

— Все готово, можно ехать, —весело проговорила она. 

Лошади поданы, все увязано и уложено.

Жена была совсем уже одета по-охотничьему, хотя, собственно, охотничьего то на ней были только на ногах высокие юфтяные сапоги. На ней — обыкновенное платье, поверх которого надета короткая, ватная кофточка. Кофточка эта сидела на ней красиво и свободно и ни мало не стесняла её движений, что, как известно, весьма важно при стрельбе. 

Между тем старшие ребятишки одевались сами, а младших одевала нянька под наблюдением Лизы. Лишь только все они были одеты, как с шумом бросились к выходу. Вслед за ними вышли и мы. 

У крыльца стояли оба тарантаса. На козлах переднего уж восседал Борис и отпрукивал нежелавшего стоять на месте Мальчика (так звали лошадь). Дворник Егор держал мальчика за подуздцы. 

На козлах второго тарантаса сидел кучер, Семен. Сзади этого тарантаса привязан большой короб с провизией и „всем прочим“. 

Алешин тарантас, с запряженным его неизменным Савраской и с также неизменным возницей Ларионом, стоял у ворот. Савраска уныло опустил голову словно, дремал, а Ларион так положительно клевал носом. 

— У вас, Алексей Никитич, и лошадь, и кучер— оба заснули, — засмеявшись, сказал Борис Алеше. 

— Вот ты меня поговори, я тебе поговорю! — шутливо проговорил Алеша и взобрался в тарантас. — Трогай! — хлопнул он по спине своего возницу, и тот, очнувшись, потешно зачмокал и задергал вожжами. 

Я тоже уселся в свой тарантас, а жена еще усаживала ребят. Скоро и она, покончив с ними, села рядом со мной. 

— Трогай! — скомандовал я. 

Егор отскочил в сторону, и Мальчик вскачь вынес нас из ворот. 

— Ноо! Ноо! Арапчик! — слышался сзади пискливый голосишко Ежки, — Не отставай от Мальчика. 

Живо мы настигли и обогнали Алешу. Его ленивый, но здоровенный Савраска, несмотря на все усилия Лариона, бежал себе рысцой. Обгоняя его, мы все невольно рассмеялись… На Лариона нельзя было глядеть без смеха: он то и дело чмокал и дергал вожжами, надвигаясь всем корпусом вперед, как бы подсобляя лошади везти, и при этом препотешно поднимал плечи и двигал локтями, как будто бы собирался вспорхнуть и полететь. 

Погода великолепная… В воздухе — полнейшая тишина… На лазоревом небе — ни облачка. Яркое, весеннее солнышко ослепительно блещет и сильно прогревает. В такую погоду как будто весь прерождаешься… Дышится легче и свободнее, что называется — полной грудью… 

Чувствуется большой прилив сил…

— Ах, как хорошо! — невольно вырвалось у Лизы. Я молча ответил ей сочувственным рукопожатием. Без всякого понукания весело и бодро бежали лошадки. Гулко грохотали колеса по неровной, изрытой мостовой. Вот переехали мы мост через реку, своротили вправо и поехали на выезд из города. А вон и квартира доктора. 

— Стой! — скомандовал я Борису и тот довольно ловко остановил Мальчика против самого крыльца. 

— Каков? — оборачиваясь к нам, самодовольно проговорил он. — Знай наших — почитай плешивых! 

— Молодец! — похвалил я его. 

Между тем Алеша соскочил со своего тарантаса и направился к крыльцу. Только-что он вскочил на крыльцо и взялся за ручку двери, как она отворилась и хлопнула его по лбу. 

— Фу, чёрт возьми! — схватился он за лоб. 

— Ха, ха, ха!—выходя из дверей, так и раскатился доктор. — Уж и впрямь, что нескладный!… Всегда сумеет на что-нибудь наткнуться! 

Мы все невольно вторили доктору, — уж очень потешен был Алеша. 

— Это ничего, нахлобучивая на лоб фуражку и улыбаясь, проговорил Алеша. — Пустяки. 

— Конечно, пустяки, — смеялся доктор. — Твой лбище разве только хорошим ломом пробьешь, а дверью ни в жизнь! 

Вслед за доктором вышел его кучер, который нес его ружье и патронташ. 

— Вон туда клади! — указал ему на свой тарантас Алеша. 

— Ах, да какой же у вас кучер — молодчина! — здороваясь с нами, проговорил доктор. — Только мал больно… не вывалил бы вас как дорогой. 

— Ну, уж, оставьте ваш характер —задорно проговорил Борис. — Мы тоже на свою руку охулки не положим, — мы свое дело туго знаем! 

— Ха, ха, ха! — так и раскатился доктор и мы невольно вторили ему. 

— Откуда ты только набрался таких выражений? —  сквозь смех -проговорила Лиза. 

— В Гимназии!…— бойко ответил Борис. 

— Молодец, молодец! — продолжая смеяться, трепал по спине Бориса доктор. 

— Доктор! Да садись же, поедемте! — послышался в это время недовольный оклик Алеши, который уже уселся на свое место. 

— Подожди, — откликнулся доктор, — еще успеем. — А я все сидел у окна и поджидал вас, — заговорил он с нами. — Знаю, что вы люди аккуратные и не желал вас задерживать. 

— Да ты теперь-то нас задерживаешь, засмеялся я. — Когда приедем на место, еще успеем наговориться. 

— И ты — тоже? Вот пристали, прости Господи! Сейчас уйду… Так, значит, вы, Елизавета Николаевна, — обратился он к Лизе, — думаете меня сегодня удивить? 

— И удивлю, — твердо отвечала Лиза. — Я в этом уверена. 

— Трогай! — крикнул я Борису, видя, что разговорам доктора пе предвидится и конца, и мы тронулись. 

— Stultus! — пустил мне вдогонку доктор. 

Опять затряслись мы по неровной мостовой… По вот, наконец, последний чувствительный толчок, и мы съехали с мостовой на ровное шоссе. Шоссе это от самого города тянется на протяжении двадцати верст вплоть до одной из железнодорожных станций. Жаль, что по нем нам придется ехать всего каких-нибудь три версты, остальные же пять или шесть верст мы поедем проселком, где дорога в осеннее и весеннее время бывает чисто адская.

Шоссе совсем сухо, из-под колес поднимается пыль и даже сырости на нем ни малейшей не заметно. Только по канавам, прорытым по обе стороны его, каскадами катится, Бог знает откуда, взявшаяся, вода, да в глубоких вымоинах — и то весьма редко — сереет слегшийся, потускневший уже и грязный снег. 

Начиная от самого города па протяжении около двух верст шоссе, незаметно загибаясь вправо, идет постепенно на подъем, и с самой высокой точки его глазам открывается прелестная панорама. Почти от самого шоссе, с одной стороны подходя почти к самому городу, а с другой — удаляясь от него на несколько верст, широко раскинулся громадный поемный луг, по всем направлениям изрезанный мелкими речонками. Некоторые из этих речонок летом совсем пересыхают, за-то весной дают такую массу воды, что весь луг обращается в сплошное озеро. Вода эта еще долго спустя по сходе рек остается па лугу и кажется, что весь город окружен ею, как будто он стоит на острове. Иллюзию эту усугубляет еще и то обстоятельство, что с противоположной шоссе стороны города прилегает к нему большое, даже отмечиваемое на некоторых географических картах, озеро, которое прекрасно видно с шоссе. 

Приятно ехать по плотной и ровной дороге. Лошадки весело бегут спорой рысцой, погромыхивая бубенцами. Живо прокатили мы две версты до пригорка, откуда на город и на луг открывается прелестный вид. Пока ехали мы до этого места, все мы весело перекликались друг с другом, шутили, смеялись, а тут, как по уговору, поехали шагом и все примолкли, любуясь расстилающейся перед глазами чудной картиной. 

Но вот, наконец, и повертка на проселок. Борис сдержал Мальчика и направил его на мосток, перекинутый через канаву, отделяющую шоссе от поля. Со стороны поля под мостком видна большая вымоина. Направленный неумелыми руками нашего маленького возницы Мальчик прыжком бросился через нее и тарантас попал в вымоину не обоими колесами вместе, как бы следовало, а с начала одним, потом другим. От этого тарантас так качнуло, что, если б я вовремя не удержал Бориса, быть бы ему в грязи. 

— Ничего…. У нас пойдети — когда миновала опасность, — весело проговорил Борисъ. — Но-о, милый! — прикрикнул он на Мальчика. 

— Нет уж, приятель, — сказал я Борису, садись-ко ты на мое место, а я — на твое. Тут дорога премерзкая, каждую вымоину нужно объезжать, а ты этого не сумеешь, да еще, пожалуй, и вывалишь нас. 

— Папочка! — взмолился Борисъ, — позвольте остаться на козлах? Я буду внимателен и не выроню вас. 

— Ей вы, голуби! — кричал сзади Ежка. 

— Ну, уж и отчаянный! — оглянувшись назад и улыбаясь, проговорила Лиза. 

— Папочка… позвольте! — продолжал Борисъ.

— А если ты нас вывалишь, что тогда будет?

— Не вывалю, папочка…

— Пусть его…— взяла его сторону баловница-мать, и я уступил.

Теперь пришлось ехать шагом. Вся дорога сплошь размыта, не видно даже и прошлогодних колей. Везде густая, тягучая грязь, в которую колеса уходили по ступицу. Править лошадью было нечего, — пусть она идет, где находит для себя лучшим. Мальчик с трудом тащил нас, вязня в грязи чуть не по колена. 

— Ну, уж и дорожка! — проговорила Лиза. — Если она вся такая, то мы до Бабьей-то Горы не доберемся и до ночи. 

— Не беспокойся, — начал я ее успокаивать, — Только бы до околицы доехать, — там торная дорога. Здесь, видно, никто еще и не езжал. Мужик не любит делать крюка, — ему чем ближе проехать, тем лучше. Он едет в город прямо на Вертлоник, а что дорога там скверная, ему плевать!.. Вот на эту-то дорогу мы сейчас и выедем. 

Между тем сзади то и дело слышался детский писк и хохот: это Ежка потешал там всю компанию. Временами доносился до нас и раскатистый смех доктора. 

— Гоп, гоп! — вдруг крикнул доктор. 

— Гоп, гоп! — с хохотом откликнулись ему ребятишки. 

— Гоп, гоп! — откликнулся ему, и я и повернулся назад. 

— Не спеть ли нам что-нибудь? — кричал мне доктор. 

— А вот когда выедем на дорогу, —откликнулся я, — а то здесь очень трясет. 

— Ну и шут с тобой, я и один.

— Валяй, а мы послушаем, — крикнул я.

Скоро послышалось его могучее откашливание, и он запел своим здоровым, чистым и приятным голосом: 

„Стоит гора высокая,

А пид горою—гай… 

Зеленый гай, густесенький,

Ней паче Божий рай…“ 

— Славно поет! — невольно вырвалось у меня.

— Хорошо…—тихо проговорила Лиза.

И действительно, хорошо пел доктор! Я так его заслушался, что чуть было не прозевал и повертки. Мы выехали уже на торную дорогу, но Борис повернул было Мальчика влево, назад к городу. 

— Стой, стой, куда ты? — выхватил я у него вожжи и направил Мальчика па истинный путь. 

Когда мы поехали по торной дороге, доктор перестал петь. Дорога здесь хоть и наезжена, но прорезаны по ней такие колеи, что местами не хватало колес. Все-таки по твердому грунту лошадям стало легче, и они потрусили рысцой. Порядочно-так нас потряхивало, но мне по привычке это было не по чем, тогда как Лизе было трудно. Она то и дело морщилась, по молчала, так как боялась, что мы поздно приедем. 

Ехали мы так минут с десять. 

— Поезжайте вы потише!… — послышался сзади недовольный голос доктора. — Просто все нутро вытрясло! 

— Ничего, дорога хорошая! — оборотившись к нему, смеялся я. 

— Тебе что делается! — огрызнулся доктор. — Вон ты какая пушка!.. 

— А не спеть ли нам что-нибудь дуэтом? — продолжал я трунить. 

— Нет, уж это я предоставляю тебе одному! — с озлоблением отвечал доктор. — И без пения, того и гляди, язык себе откусишь… 

Еще минут через десять выехали мы на так называемую „большую дорогу“. Дорога эта — не что иное как бывший почтовый тракт. Она — очень широкая, но совсем уже в настоящее время запущенная, так как по ней теперь почти никто и не ездил. По обе стороны дороги рассажены прекрасные берёзовые аллеи. Прежде, в старину, аллеи эти было сплошными, теперь же они довольно разрежены: некоторые деревья расщеплены молнией, иные рухнули от старости, другие выворочены с корнем бурями, по все же их вполне достаточно для того, чтоб в летний зной дать прохладу прохожему или проезжему. Все эти березы — просто гиганты. Сколько им лет — неизвестно, но есть предание, что они насажены еще при графе Аракчееве. 

Здесь дорога пошла аллеей. Дорога плотная, сухая, но вся почти сплошь усеяна корявыми корнями берез. Затрясло еще пуще. Казалось, этой тряске не будет и конца. 

Но вот, наконец, справа, из-за пригорка, показалось и село, Малая Брембола, а влево, немного дальше, село и цель нашей поездки-Бабья Гора. 

Все встрепенулись, — ехать осталось не более двух верст. 

Я взглянул на часы: стрелки показывали без четверти пять. 

— Надо поторапливаться, — несмотря на то, что ей было плохо от тряски, сказала Лиза, — а то, пожалуй, вы и без яичницы останетесь… 

— Да еще только без четверти пять! — пробовал я уговорить ее. — Времени хватит на все. 

Но Лиза была непреклонна.

— Потрогивай, — приказал я Борису.

Борис подхлыстнул Мальчика и мы поехали еще шибче, тем более, что дорога тут идет под изволок. Наконец, мы спустились с изволока и подъехали к селу. Дорога пролегает мимо села. При самом везде в него, рядом с большим прудом, сажен на десять тянется прескверная гать, и летом-то ехать по ней — наплачешься. Теперь же представляет она из себя что-то совсем невозможное: многих накатин не хватало, некоторые провалились и торчали кверху концами, а кругом все грязь, желтоватая, глинистая, липкая грязь… Как-то нас тут Бог пронесет? — подумалось мне, но я ничего не сказал. Тут уж я без всяких разговоров, лишь только мы подъехали к гати, согнал Бориса с козел и сам уселся на, его место. 

— Господи, благослови Христос! — мысленно перекрестился я и тронул Мальчика. 

Мальчик было забоченился, но я на него прикрикнул и подхлыстнул кнутом, и он бросился вперед. 

— За мной… Осторожнее! — крикнул я Семену. Близко не наезжай, а то грязью окатишь. 

— Пожалуйста, Семен, осторожнее! — кричала ему и Лиза. — Ежку пересади к детям. Да смотри, по вырони как… 

— Будьте покойны-с, — ответил Семен. 

Мальчик шел как-то прыжками: то вскакивал он на накат, то проваливался между ним и вяз чуть не по колена, то снова выскакивал. Мы подскакивали в тарантасе, как мячики. Все были в напряженном состоянии, что вот-вот выскочим. Но, слава Богу! Мальчик сделал последний прыжок, и мы очутились на сухом месте. Вслед за нами также благополучно проехали и дети. Все вздохнули свободно. 

— А вот как ужо-то поедем? — мелькнуло у меня в голове, но я не высказал своих опасений. 

Я остановил Мальчика, чтобы дать лошадям отдохнуть. Оглянулся назад, а Алеша с доктором еще только спускаются с изволока. 

— Надо их подождать, — сказал я. — Не понадобилась бы им наша помощь. 

Но вот они подъехали и к самой гати. Савраско остановился и ни с места. Несмотря ни на какие понукания он не двигался вперед, а норовил повернуть назад. Наконец, Алеша потерял терпение. Выскочил он из тарантаса, выхватил из рук Лариона кнут и ну им нахлестывать со всего плеча Савраску. Савраско не вытерпел боли и скачком бросился вперед. Алеша бросился за ним и продолжал его нахлестывать. Но лишь только Савраско заехал в грязь, которая доходила ему до колен, он снова остановился. Алеша, стоя по колено в грязи, продолжал его нахлестывать. Вдруг Савраско бросился в сторону, где было посуше и при этом так наклонил на бок тарантас, что и доктору пришлось волей-неволей выскочить прямо в грязь. 

Мы смотрели на все это и невольно смеялись. 

В это время из крайней избы села в одной рубахе и без шапки выскочил какой-то мужик и подбежал к стоявшим по колена в грязи Алеше и доктору. 

— Алексею Никитичу! — обратился он к Алеше. — Куда это вас Господь занес? Вы не тут поехали — у нас теперь в объезд ездят через село. Как еще тех-то, — махнул он рукой в нашу сторону, — Господь пронес. 

— А! Да это ты, Карпуха? — узнал Алеша своего приятеля, жена которого, быстроглазая Феня, когда-то вытащила у него носовой платок и бумажник, в котором, впрочем, было немного денег. — Подсоби-ка, брат, нам выбраться отсюда. 

— Чёрт бы вас всех побрал! — не зная куда ему лучше вылезти, ругался доктор. — Если б знал, что здесь такая дорога, ни за какие пряники бы не поехал! 

— Пожалуйте, ваше высокородь, вот сюда на меня, — подходя к доктору и протягивая ему руку, проговорил Карп: —тут помельче будет-с… Вот так-с… — и он выволок доктора на сухое место. 

— Черти, право черти! — оглядывая себя, ворчал доктор. 

Вслед за ним выскочил и Алеша. 

— Хороши мы с тобой! — смеялся он, вытирая грязь с сапогов. 

— А ты, почтенный, — обратился Карп к Лариону, — и лошадку-то сюда выводи. 

Ларион ничего не отвечал, а только как-то уныло поглядывал на свои валеные сапоги, — видно, жалко ему было их мочить. 

— Ну, коли погодь, я тебя вызволю, — увидав, что Лариону не охота мочить себе ног, проговорил Карп и, вязня выше колен, подошел к Савраске, взял ее за подуздцы и вывел на сухое место.

Вот, родимый, так уж спасибо! — благодарил его довольный Ларион. — Дай тебе, Господи, доброго здоровья. 

— А теперь, любезный Карп Никонович, — влезая в тарантас, проговорил Алеша, — покажи нам, где ехать. 

— А позвольте вас спросить, не на Бабью ли Гору вы изволите ехать?—спросил Карп Алешу. 

— Туда… —отвечал тот. 

— Пожалуйте за мной,—сказал Карп и пошел на село. 

Уселся и доктор на свое место и все что-то брюзжал себе под нос. 

— Что ты все брюзжишь? — смеялся Алеша. 

— Убирайся к чёрту! — огрызнулся доктор и замолчал. 

— Вот сюда поезжайте в прогон, — остановившись, наконец, проговорил Карп, — Сейчас будет дорожка налево прямо лужком, она вас и выведет прямо на большую дорогу. Прощенья просим! 

— Постой, — остановил его Алеша и, вынув из кошелька двугривенный, отдал его Карпу. — Спасибо тебе, братец. 

— Не стоит-с, — кладя монету в карман, проговорил Карп и пошел было прочь… 

— Постой! —опять остановил его Алеша.

Карпъ снова подбежал к тарантасу.

— А ты сторожа моего, Александра Сошемскаго, не видал? — спросил его Алеша.

— Да он и сейчас здесь на селе, второй день у своего шурина гостит, — отвечал Карп. 

— Скажи-ка ты ему, чтобы приходил он на Бабью Гору, к оврагу, — может быть, он и понадобится нам. 

— Очень хорошо-с… 

Карп побежал на село, а Алеша с доктором тронулись в прогон. 

Услыхав, что задние поедут другой дорогой, мы тронулись дальше. Скоро доехали мы до повертки на Бабью Гору и своротили на нее. Живо вкатили нас в гору лошади. Я оборотился назад, Алеша с доктором только еще выезжали из села. Своротив еще немного влево, мы въехали, наконец, в лес и по узенькой, едва заметной дорожке начали опять спускаться вниз к оврагу. Вот мы и на лужавине, а вон и заветный дубъ, „развесистый“. 

— Этакая благодать! — невольно вырвалось у меня восклицание, когда мы подъехали под ветвистый свод дуба. И действительно благодать: кругом тишина, в воздухе легкая приятная прохлада, словно в мае — только дышится еще, кажется, легче и свободнее. Да и вообще этот день и разнился от майского тем, что ни деревья, ни луг не были одеты еще зеленью. А этот знаменитый дуб… как он хорош! Сколько в нем красоты и величия!.. Это какой-то гигант, в нем пять обхватов в окружности ствола… Одинокий стоит он на пригорке почти посредине луга, в стороне от своих собратий, и как будто царит над всем окрестным лесом. А как хорошо теперь под ним! Да под ним и всегда хорошо: он отличнейшее пристанище, как в летние жары от зноя, так и в ненастную осень — от дождя. Сплошная сеть его разросшихся ветвей не пропускает сквозь себя ни солнца, ни дождевых капель. На шероховатом стволе его множество разнообразных знаков, нарезанных, по-видимому, человеческими руками, так как имеют довольно правильную форму. Есть тут и кресты, и трех- угольники, и квадраты, и круги, есть и слова, и буквы: славянские, латинские и русские. Большая часть из этих знаков и слов, надо полагать, весьма древнего происхождения, так как проросли даже мохом и заметны только тогда, когда расчистишь мох. По есть и недавние записи. Вот, например, одна из них довольно комического содержания и вырезана на состроганой поверхности коры довольно явственно и отчетливо: 

Горшков Иван Совсем болван, 

Он здесь гулял. 

Напился пьян. 

Кто был автором этого стихотворения, и кто его начертал на коре дуба, я, при всем старании, узнать не мог. К удивлению, и вместе с тем к удовольствию моему, когда мы подъехали к дубу, я увидал под ним довольно длинный, здоровый, хорошо выстроганный стол и кругом его также хорошо выстроганные скамейки. Все это было укреплено на здоровых столбах, врытых в землю. Кто тот добрый и умный человек, который догадался это сделать, я узнал уже после, когда заявился сюда Алешин сторож, Александр Сошомский. Он мне передал, что два года тому назад священник села Малой Бремболы женил своего сына, так свадьбу и пировали под этим дубом. 

Между тем все повылезли из тарантасов. Первым делом я поглядел па часы. 

— Еще только четверть шестого! — удивился я.

— Неужели? — обрадовалась Лиза, — А я думала, что гораздо больше.

— Я сам думал, что больше, — продолжал я.—Значит, мы теперь исполним все, что себе предначертали. До тяги-то еще часа два с половиной. 

— Без сомнения, успеем все исполнить, — согласилась со мной жена. 

Семен между тем отпрягал и убирал лошадей. Борис помогал ему. 

— Папочка! когда все было у них готово, — подходя, обратился ко мне Борис. — А костер разводить будем?

— Будем, будем, —сказал я ему. — Как можно без костра?

— Зачем же это? — спросила Лиза. — У меня с собой керосиновая печка, на ней вскипятим чай.

— Нет! Без костра нельзя, — сказал я. — Что за бивуак без костра? Костер — это краса и необходимая принадлежность бивуака. 

— Да и дров-то с собой не захватили, — продолжала протестовать Лиза. 

— Э! Дров-то здесь в лесу, сколько хочешь! 

— Я сейчас пойду с Семеном наберу, — проговорил Борис. 

— Погоди, — вот мы сейчас с ним развяжем и снимем короб, — остановил я его. 

— Семен, развязывай- ка! – крикнул я кучеру. 

— Папочка, и я с ними! — сунулся ко мне Ежик. 

— Ну, уж тебе-то погодить надо, — засмеялся я. — Ты еще слишком мал. Вот когда ты вырастишь таким же, как Борис, тогда и тебе можно будет. 

Я потрепал его ласково по щеке, но он надулся и отошел от меня к маме. 

Наконец, Семен отвязал короб, и мы с ним перенесли его к столу. 

— Теперь можно, папочка? — спросил меня Борис. — Идите, —отвечал я. 

И они с Семеном отправились.

Я раскрыл короб, и мы с Лизой и старшей дочерью Надей принялись за разборку его. Первым делом на столе появилась чистая скатерть, потом постепенно: чашки, стаканы, булки, хлеб, варенье, разные закуски, две бутылки водки, бутылка красного вина, несколько бутылок пива и т. п. На скамейке, со стороны Лизы, стояли медный чайник и керосинка. 

— Что это наши не едут так долго? — наливая спирту на подтопку керосинки, тревожно проговорила Лиза, — Уж не случилось ли что с ними? 

— А вот они, — на помине-то легки, — сказал я, увидав спускавшихся с горки, по направлению к нам, Алешу с доктором.

—Гоп, гоп!—крикнул я. 

— Гоп, гоп! – откликнулись они. 

Несмотря на понукания, Савраска спускался с пригорка шагом. Казалось, что не он везет тарантас с седоками, а что тарантас с седоками толкает его с пригорка, а он упирается. 

Наконец-то, они подъехали к нам. 

— Ого-го! — вылезая из тарантаса и одобрительно кивая головой на расставленные по столу яства и питья, проговорил весело доктор,—Да у вас нет ли уж „скатерти-самобранки“? 

— Не иначе, что есть, — проговорил и Алеша.

— Этак-то я, пожалуй, и не пожалею, что поехал сюда, несмотря на все наши злоключения.

— И я тоже, — согласился Алеша.

— А вы, чем болтать-то, присаживайтесь-ка скорее к столу, — сказал я им, смеясь, — да и воздадим предлагаемому должное. 

— Дело говоришь, — подсаживаясь к столу, проговорил доктор. 

Присели и мы с Алешей. 

Ребятишки уже сидели за столом, и старшая сестра их, Надя, подавала им то того, то другого, чего они требовали. Принялись за закуску и мы. Видно, дорога и чистый воздух сильно возбудили у всех аппетит, так как все к закускам отнеслись с большим сочувствием.

— А вы, господа, очень-то не налегайте на эту-то закуску, — обратилась к нам Лиза, которая развела уже керосинку и разогревала на ней сковороду, — оставьте местечко в желудке и для яичницы. 

— А вы сами-то что не закусите? — наливая себе рюмку водки, обратился к ней доктор. 

— А вот когда я вам яичницу изготовлю, тогда…— отвечала Лиза. — Это скоро. 

— Мамочка! — в это время подошла к ней Надя, которой, видимо, все эти хлопоты с мамой доставляли большое удовольствие. — А, ведь, воды-то мы с собой и не захватили… 

— А разве здесь нельзя достать? — обратилась к нам Лиза. 

— Воды здесь, сколько угодно, и вода прелестная, мягкая, — отвечал за всех Алеша. — Пожалуйте-ка сюда чайничек-то, поднимаясь с места и протягивая Лизе руку, добавил он, — я живо слетаю. 

— Что вам беспокоиться? — сказала Лиза. — Сейчас придет Семен, мы его пошлем. 

— Ваш Семен не знает, где ее достать, — сказал Алеша. — Давайте-ка чайник, я живо… 

Алеша схватил поданный ему Надей чайник, сверкая пятками, бросился бежать по направлению к оврагу. Там из берега бил чистый и прозрачный, как кристалл, ключ, не замерзавший даже и в суровые зимы. Уже пробежав с полдороги до опушки леса, он вдруг споткнулся о кочку и кубарем покатился через голову… Шапка у него свалилась и крышка от чайника отлетела далеко в сторону. 

Взрыв хохота сопровождал его падение. 

— Встань, да еще, — хохоча во все горло, крикнул ему доктор. 

Алеша ничего не ответил. Он надел шапку, отряхнулся, поднял крышку от чайника и, не оборачиваясь в нашу сторону, снова припустился дальше. 

— Уж и нескладен же парень! — смеялся доктор. — Ведь надо же ему было налететь па эту кочку! Смотрите, ведь кругом неё на сто шагов больше ни одной нет. 

— Хоть он и нескладен, а добр, — проговорила Лиза, — и я его очень люблю. 

— А меня любите? — захохотал доктор. 

— Что же? И вы хороший человек, — просто ответила Лиза. 

В это время Борис с Семеном притащили по охапке сушняку. 

— Где костер-то раскладывать? — обратился ко мне весь раскрасневшийся Борис. 

Я указал им место, и они сложили на него принесенный сушняк. 

— Уж очень мало дров-то вы принесли, — сказал доктор, — Велик ли этак будет костер и долго ли он прогорит. 

— Мы сейчас принесем еще, — живо проговорил Борис. — Пойдем, Семен. 

— Да ты бы закусил немного, — заметил я ему. — Ведь проголодался, я думаю? 

— Нет, папочка, мне не хочется, — отвечал Борис. — Ну, Семен, марш! Догоняй меня! 

Борис хлопнул Семена по спине и бросился бежать, Семен за ним… 

Наконец, возвратился и Алеша. Он тяжело дышал, и из-под сдвинутой на затылок фуражки по лицу его катился пот. 

— Фу! Как запыхался, — ставя около Лизы чайник с водой, отдувался Алеша. 

— Что, знать, устали? — участливо обратилась к нему Лиза. 

— Устал…, а главное задохся, подсаживаясь к столу и наливая себе лафитничик водки, проговорил Алеша. — За наше здоровье! — обратился он к Лизе и, закинув назад голову, опрокинул лафитник себе в рот. — Хорошо! — ставя на стол порожний стаканчик и потирая грудь, добавил он, — так но всем жилкам и прошло… 

Лиза невольно улыбнулась, глядя на Алешу, хотя в душе и не симпатизировала ни к кому, кто пьет водку. — Эй, смотрите, братцы, — вскричал вдруг Ежка, — какой-то идет сюда мужик — с ружьем.

Мы все поворотились в ту сторону, куда глядел Ежка. — Это мой сторож, Александр, — проговорил Алеша и потянулся было к водке, чтобы налить себе еще лафитничик. 

— Смотри, не довольно ли? — сказал я ему. — Еще за яичницей придется выпить. 

— Пожалуй, ты и прав, — отнимая руку от бутылки, немного подумав, проговорил он. 

Почти в одно и то же время подошли и Борис с Семеном с охапками сушняку и Александр. Семен принялся разводить костер. Долго не слушался он его, но, наконец, разгорелся, и пламя красными языками высоко взвилось к небу. Борис с Ежкой не отходили от костра и время от времени подкидывали в него сушняку. 

— Ну, что, как дела? — спросил Алеша сторожа. 

Здравия желаю, Алексей Никитич, Федор Петрович! — снимая шапку и кланяясь Алеше и мне, приветствовал нас Александр, 

Тут он замялся, не зная, как назвать доктора. 

— Извините, смущенно обратился к нему, — не имею чести знать вашего имени и отчества. 

— Зовут меня Андреем, величают — Александровичем, а фамилия моя — Амур-Лаптев, — смеясь, назвал себя доктор. 

— Шутить изволите — засмеялся и Александр. 

— Чего тут — шутить? Разве ты никогда не слыхивал таких имен? — продолжал смеяться доктор. 

— Имя и отчество я слыхал, — отвечал Александр, — а вот на счет фамилии — как это вы изволите сказать, — Амур что ли — чудно очень что-то!,.. Признаться, никогда такой не слыхивал… 

Доктор так и покатился со смеху, рассмеялись вместе с ним и мы. 

— Ну, что же ты нам хорошенького скажешь? — когда несколько успокоились от смеха, снова обратился Алеша к Александру. 

— Да, все то же-с,—неторопливо отвечал Александр, —И вчера здесь был, —указал он по направлению к оврагу,—и опять их, валешников-то этих, тянуло видимо-невидимо… Вот ужошка увидите. 

— Ну, ладно… А пока сходи-ка, брат, приволоки охапочку сушнячку в костер. 

— Слушаю-с! — снимая с плечъ ружье и прислоняя его к стволу дуба, проговорил Александр и проворно направился в лес. 

— Господа! — послышался в это время голос Лизы. — Идите смотреть, начинаю готовить яичницу. 

— Да вы закусили бы сначала, — сказал ей доктор.— Мы подождем, — мы уж закусили… 

— Да я выпила уже чашечку чайку и немножко перекусила,—ответила Лиза. 

— В самом деле не торопись, — начал было я уговаривать жену. — Еще успеем и яичницы поесть, времени-то много. 

— Еще двадцать минут седьмого, — глядя на часы, проговорил Алеша. 

— Нет, уж я лучше отводу сначала свой черед, — решительно отказалась Лиза и мы более не прекословили. Мы обступили ее, и она начала готовить яичницу. Сковорода было уже достаточно накалена, и она положила на нее столовую ложку сливочного масла, которое тотчас же распустилось. Сухари, зеленый лук, ветчина и ливерная колбаса были уже нарезаны и приготовлены. Надя развертывала яйца и подавала их маме, а та ловко разбивала их о краюшек сковороды и выпускала их в масло. 

— Просто глядеть не могу: — шутил Алеша! — так слюнки и текут… 

— А у меня начинает что-то сосать под ложечкой, — смеялся доктор. 

— Не смешите меня, а то испорчу яичницу, — смеялась и Лиза. 

Наконец, все яйца были выпущены и сейчас же в жидкую еще яичницу выложено и все остальное. 

— Теперь, господа,—проговорила Лиза,–извольте садиться за свои приборы — яичница сию минуту будет готова. Все мы и большие, и малые, кроме Бориса, который строгал что-то с Семеном, уселись за стол.

— Яичница готова!…—наконец, торжественно произнесла Лиза.

—Ах, батюшки свети! — вдругъ, меняя тон, вскрикнула она.

— Что такое? Что такое? — повскакали мы со своих мест.

— А сковородника-то я и не захватила с собой, сокрушенно проговорила Лиза. — Как теперь быть? Чем взять сковороду-то? 

— Сковородник есть, мамочка! — подбегая к маме и подавая ей выстроганную, расщепленную палку, гордо поглядывая кругом, проговорил Борис. — Мы с Семеном догадались и сделали. 

— Да, как же им взять сковороду-то, я не знаю, — недоумевающе проговорила Лиза. 

— А вот как-с, — подбегая к ней и беря из её рук сковородник, проговорил доктор и, ловко подцепив им сковороду, переставил ее па положенную по средине стола дощечку. 

— Вот за это — молодцы! — похвалила Лиза Бориса с Семеном.

— Ну, уж теперь садитесь и сами, — садясь на свое место, настойчиво проговорил доктор. — Без вас мы не дотронемся до яичницы. 

— Кушайте, кушайте, я после, — отнекивалась Лиза. — Пожалуй, еще и вам не хватит, всего только двадцать яиц. 

— Вот еще новости! настаивал доктор. — Мы уж достаточно закусили, нам не много надо. Садитесь, садитесь, иначе, честное слово, пе дотронусь до яичницы. 

Лиза, наконец, покорилась и села за стол.

— Ты разделила бы яичницу между всеми сама, — сказал я ей. — Ты это сумеешь лучше сделать.

Пожалуй, согласилась Лиза и начала раскладывать по тарелкам яичницу.

Разложила она так аккуратно, что всем досталось поровну и себе даже оставила кусочек.

Доктор отрезал кусочек яичницы, подул на него, потом положил в рот и с чувством принялся его разжевывать и смаковать. 

— Ну, что какова? — обратилась к нему Лиза. 

— Прелесть! Один восторг! даже прищелкнув языком, ответил доктор, — Алеша! Налей-ка по рюмочке — выпьем за здоровье нашей милой хозяюшки! Только уж вы, Елизавета Николаевна, и сами чокнемтесь и выпьем с вами! 

— С удовольствием! — весело отвечала Лиза, — только я пивца. . 

И она налила себе в лафитничик пива и, чокнувшись с нами, выпила его до дна… 

— Браво! —прокричал доктор.

Скоро покончили мы с яичницей. Права была Лиза. 

Действительно, если бы мы раньше не закусили довольно плотно, нам бы этого было мало. 

— Ну, теперь можно и чайку попить, — отодвигая от себя пустую тарелку, проговорил доктор — большой любитель чая. 

Лиза с Надей живо собрали со стола все лишнее и начали разливать чай. Мы с Алешей от чаю отказались, а принялись за пивцо, до которого мы оба охотники. 

Выпитое за яичницей в достаточном количестве вино расшевелило и без того настроенные на веселый лад нервы. Все стали гораздо оживленнее, шутили, смеялись. 

Между тем, пока мы ели яичницу, Александр возвратился уже из лесу и приволок громадную вязанку хворосту. Он стоял около костра и вычищал из своей носогрейки нагар. 

— А я, Алексей Никитич, — покончив с этим делом и подходя к столу, обратился он к Алеше, — третеднясь здесь куницу убил. Только напрасно заряд испортил, — шкура никуда не годится, совсем линючая. 

— А разве здесь куницы водятся? — спросил его доктор.

— Водиться — не водятся, а есть, — отвечал Александр. — Надо так полагать — набеглые, потому до прошлого года я здесь ни одной не встречал. А вот в прошлом году, в феврале месяце, так убил пару. Вот те так куницы — пушистые, дошлые. Ухабов в городе мне за пару то пятнадцать целковых дал…

— Ловко ты это! — проговорил доктор. — А как ты их убил?

— С подходу — по следу выследил, — вынимая из кармана своего рваного полушубка кисет с табаком и принимаясь набивать им свою носогрейку, проговорил Александр. — Вот только одну из них забил, так просто забавно даже… 

— А ну-ка, расскажи, — попросил его доктор. 

— Извольте, с удовольствием, — направляясь к костру и взяв из него уголек, начал раскуривать Александр свою трубку. 

— А ты бы не курил своей махорки, — обратился к нему Алеша, — а то, я полагаю, Елизавете Николаевне не понравится этот запах. 

— Нет — ничего! — весело проговорила Лиза. — Я даже люблю на чистом воздухе запах махорки,— как будто малиной попахивает. 

— Ну, рассказывай, — проговорил доктор. 

— Вот изволите ли видеть, — раскурив трубку и глубоко затянувшись табаком, начал Александр. — Пошел это я в обход — не поймаю ли, мол, которого-нибудь из Мошков? Тогда они все в нашем лесу капканы ставили на лис и зайцев. Взял это я свой одностволок (у меня еще одностволок тогда был) и — марш!… Уж я знал отлично все места, где эти, окаянные, Мошки свои капканы ставят, и направился прямо туда. Пришёл… вижу — кто-то был вчера — и следы человеческие видно, и места, где стояли капканы… Пошел по следу — след идет к Курникову… Ну, кому же больше быть, как не Мошку! Уж и чертова же их сила! — вкусно сплевывая в сторону, с азартом продолжал он, — Всю зиму меня водили за нос, — никак не мог поймать! Улизнут и улизнут!… Начну, бывало, ходить в лес кажинный день — и следов не вижу, и канканов нигде нет, а как только перемежусь допек другой, глядишь, а они уж сделали там свое дело, а их и след простыл!… Уж и измучили они меня, окаянные! Словно кто им нашептывает, что не ходите, мол, нынче в лес — нынче, дескать, сторож там будет — попадетесь… Так и отделались от меня-то зимой… И иной раз встретишься это с кем-нибудь из них в Березовке в трактире. Подойдут здороваться… Как, говорят, поживаешь… А спросишь его, был вчера ты, Ванька, или Флегошка, в нашем лесу, ставил капканы? Смеется, ирод этакий… И был, говорит, да не был, и ставил капканы, да не ставил. Ты, говорит, ведь меня не видал? Ну, что с ними поделаешь? И правду не видал… Плюнешь да и только в их бесстыжие глаза!.,. 

Тут Александр немного приостановился и выбил из своей носогрейки нагар. 

— Ну, продолжай! — понукнул его Алеша. 

— Вот и возвращаюсь я из леса домой, — пряча свою носогрейку в карман, снова начал Александр, — не солоно хлебамши. Иду это я, глядь — свежий следок. Не то кошка, не то куница прошла. Да где тут, думаю, кошке быть, — отселе до жилья версты три будет. Но иначе это — куница. Надо последить… Пошел это я по следу… иду осторожненько, зорко по сторонам поглядываю… Прошел я этак с четверть версты, вдруг след оборвался и оборвался как раз под большою кудреватой елью. Обошел я кругом ели — следа больше нет. Ну, думаю, значит, она верхом пошла. Стою я на следу и оглядываю елку. Гляжу, на одном сучке снегу нет, на другом, на третьем, а внизу под елью заметно упало недавно несколько колочков снегу… Ну, значит, думаю, и впрямь пошла верхом, теперь ее не выследить. И только досадно мне стало! Только взглянул я на самый верх ели, а она, шельма, вытянулась этак на сучке, притаилась и смотрит на меня. Я так и не опомнился, ровно сердце остановилось во мне… Вот бы, думаю, хорошо забить этакую штучку, куница крупная, дошлая… Господи, благослови, Христос!  в мыслях помолился я и стал поднимать ружье. Ружье было заряжено зайчатником и фистон на капсюльку надет… Смотрю на куницу, глаз с неё не спускаю, и она на меня смотрит — не сморгнет. Навел это я на нее ружье, хорошенько прицелился, спустил курок, хвать — осечка!… Ах, жид тебя дери! А она, бедная, хоть бы шелохнулась! Уставилась на меня и смотрит. Вот тут-то я и потужил, что у меня в руках не двустволок, — сейчас бы можно было треснуть и из другого ствола. Но тут мешкать было нечего: я — в карман, не завалился ли, мол, где фистон, я — в другой, шарил, пиарил, в портках пощупал — нет, да и только! Как быть? А досадно опускать такого зверка. И пришло мне на ум (тут Александр покачал головой и добродушно рассмеялся), покойник-батюшка, царство ему небесное, говаривал мне, что будто бы, если снять с себя полушубок и повесить его на сучок что ли, али там на елочку или сосенку, а самому тихонько уйти, то куница долго станет смотреть на полушубок — час, а, может, и два. А батюшка мой был хороший охотник-деляга. Вот я и думаю: дай попробую этак сделать! Попытка — не пытка! Удастся — ладно, не удастся — плевать!… Сказано — сделано… Будь, что будет. Осторожно приставил я ружье к кусту, гляжу — куница ничего — лежит… Снял с себя полушубок, повесил его на маленькую елочку, которая стояла рядом со мной, а на макушку её надел свою шапку. Гляжу, а куница все лежит — не шелохнется… По истинной правде сказать, самому на себя чудно стало, что все это я проделываю. Ну, станет ли она меня ждать, пока я сбегаю домой за фистонами?! Ну, плевать, думаю, — будь, что будет!… Тихонько взял я ружье и начал пятиться, пятиться… потом, как только зашел за первое дерево, согнулся, чтоб не так видно было, и пошел… Сначала шел тихо, потом, когда порядочно отдалился от елки, на которой сидела куница, припустился бегом… Морозко здорово меня подгонял, но когда я подбегал к своей деревне, от меня даже пар валил!… Вбежал это я в деревню… Мужики наши, которые в ту пору были на воле, увидали меня в одной рубахе и простоволосого, просто диву далися — не с ума ли, мол, сошел наш Лѳксандра? Смеху, да и только! Вбежал это я, кабы сумашедший, в избу, тут жена приняла меня! „Уж ты, такой-сякой, отколе такой заявился? Отколе тебя такого принесла нелегкая? Уж не в Березовке ли у кабатчика заложил и пропил свою одежонку-то?“… И смех меня, и зло разбирало! — „Замолчи, — прикрикнул я на нее, — ведьма ты Кѳивская! Какое есть тебе до меня дело? Молчи, пока цела“. Баба смолкла. Схватил я свою сумку, в которой у меня лежали все охотничьи припасы, и сейчас же марш назад старым следом. Морозно, а я весь потный. Сначала, сгоряча, я кабы и не чувствовал холода, жарю себе во все лопатки, ажно задохся… Живо допалил я до лесу… Лесом пошел тише, — тут меня сразу всего охватило холодом… Подошел к елке эдак шагов на пятьдесят, остановился, тут меня еще пуще прихватило, но что делать? — терпи казак, атаманом будешь. Осмотрел я ружье, подсыпал порошку в капсюльку и надел на все свежий фистон. Ужасти продрог, а бежать, чтобы согреться, боюсь, как бы не спугнуть куницу… Иду шажком… таюсь — ель уж близко… Подобрался я к ней шагов на пятнадцать, остановился, гляжу… Слава Богу, куница еще тут!… И все зарится на мой полушубок… Насилу-то я приложил ружье к плечу и поймал ее на мушку, — так рученьки окостенели, совсем не володают!… Спустил курок… Смотрю—кувыркается моя куница с сучка на сучок. Я к ней, а она, курва, лежит на снежку и не дрогнет… Слава тебе, Господи! — перекрестился я, схватил куницу, засунул ее в сумку и давай скорей одеваться. Одевшись, я направился к дому… Ноги сначала плохо слушались меня, — окостенели, потом понемного стали отходить. Я все прибавлял шагу и под конец побежал бегом. Пока бежал, словно как и ничего, — согрелся как будто, а как вбежал в избу, так и повалился, как сноп… И приняла меня трепать лихорадка!… Так трепала, думал — помру… Да Богу, видно, не угодно было; растерла меня жена всего водкой, внутрь дала мне с полбутылки, вволокла меня па печь и закутала тубами… Пропотел я и на утро, слава Богу, встал совсем здоровым. Вот какия бывают дивные, можно сказать, истории! — закончил свое повествование Александр.

— Своего рода гипнотизм, — проговорил доктор.

— Не иначе-с, — выколачивая из носогрейки нагар, проговорил и Александр.

Доктор так и раскатился.

— А разве ты знаешь, что такое гипнотизм? — сквозь смех спросил он Александра.

Александр молчал и удивленно глядел на доктора. 

— Где ты научился такой премудрости, — спрашиваю я, все продолжая хохотать.

Снова обратился к нему доктор. 

— Вы все, я гляжу, изволите шутить надо мной, — обиженно проговорил Александр и отошел от стола.

— Любопытно бы было узнать, который теперь час? — сладко потягиваясь и зевая во весь рот, проговорил лениво доктор. 

— Однако уже семь часов, — взглянув на часы, ответил я. — Надо собираться… 

— Когда здесь начинается тяга? — подходя к своему тарантасу и вынимая из-под сиденья чехол с ружьем, обратился Алеша к своему сторожу. 

Да теперь бы и пора и тянуть, — взглядывая на солнце, ответил тот. — Иной раз и в шесть часов начнут тянуть, — протянут пары две-три… А вот в восьмом часу им самый развал. 

Все начали готовиться: вынимать из чехлов ружья, подтягивать патронташи. Ребятишки все время внимательно следили за нашими приготовлениями, в особенности двое из них: Борис и Ежка. Оба они не отходили от нас с Лизой и как-то просительно заглядывали нам в глаза. 

— Папочка! А нам можно с вами? — не вытерпел, наконец, Ежка. 

— Ну, уж и не знаю, как…—сказал я и при этом вопросительно взглянул на товарищей. 

— Нет, пусть они останутся здесь, — проговорила Лиза. — Они будут только мешать нам. 

— Я, мамочка, не пойду с вами, — проговорила Надя: — я боюсь… Пока вы будете охотиться, я лучше все здесь приберу… 

— И я с Надей останусь, и я боюсь, — присоединилась к Наде и Маня. 

— А я пойду с вами! — задорно прокричал Ежка. — Я ничего не боюсь!… Я и сам умею стрелять!… 

— Уж ты у меня герой! — ласково проговорил я и дал ему подзатыльник. 

— Конечно, я не девчонка, я ничего не боюсь!… — стоял на своем Ежка. 

— Папочка! — начал ко мне подлащиваться Борис. — Ведь я ужъ не один раз бывал с вами на тяге, — не мешал же я вам? Возьмите меня, пожалуйста. 

— Ну, что с тобой делать? — согласился я. — Ты будешь со мной… 

— А я-то? — закуксился Ежка. 

— Ну, коли так, и ты пойдем, — пожалела его мама. 

— А я с мамочкой пойду! — захлопав в ладоши, весь сияющий говорил он Борису. — Что? 

— А я с папочкой, — отвечал ему Борисъ.

Все мы уже готовы, можно и трогаться.

— Надя! —отдавала Лиза последние распоряжения своей дочери. — Отдай оставшийся чай кучерам, потом поднеси им по стаканчику водки и дай чего-нибудь закусить. Когда же они отопьют, все соберите и уложите в короб, а Семен его привяжет. 

— Левое плечо вперед, ша-аго-ом ммаррш! — скомандовал своим басищем доктор, и мы зашагали к оврагу. 

— А мне прикажете с вами? — остановил Алешу Александр. 

— Дда… пожалуй…— немного подумав, отвечал Алеша. — Ты станешь со мной… 

И Александр зашагал вслед за нами. 

— Ну-с, Елизавета Николаевна, — ступая рядом с Лизой, с оттенком насмешки обратился к ней доктор. — Будем посмотреть на ваше искусство стрельбы. Признаться, я еще до сих пор не верю, что вы хорошо стреляете, хотя и вижу, что вы и умеете обращаться с ружьем.

— А вот увидите, — весело проговорила Лиза. — А что обстреляю вас, будьте благонадежны, — уверению добавила она. 

— Какая однако уверенность, — иронизировал доктор. — Увидим… Но только, не хвастаясь, скажу, я — стрелок недурной, — со мной трудненько вам будет тянуться. 

— Увидим, увидим…—говорила Лиза.

— О том, кто лучше из вас стреляет, — слыша их разговор, вставил я свое замечание, — по моему мнению можно будет судить по количеству убитой каждым дичи сообразно с количеством выпущенных каждым зарядов. 

— А то как же? конечно, так, — сказала Лиза. 

— Так-то оно так, а „слепой сказал — посмотрим“, — насмешливо проговорил доктор. 

Лизу немного покоробило от его насмешливого тона. Алеша шагал впереди и первым дошел до оврага. 

— Александр! — остановившись посредине оврага, крикнул он своего сторожа, и тот проворно подбежал к нему.

— Где здесь лучше всего тянут? — спросил Алеша сторожа.

— Да везде-с, — показал тот во все стороны. 

Вон, изволите видеть, вон летит, — вдруг показал он Алеше на тянувшего вдали вальдшнепа. 

— Тяга началась! — крикнул нам Алеша и проворно зашагал по тому направлению, где протянул вальдшнеп. 

В это время и мы вышли на овраг. 

— Ты, Лиза, становись здесь, как раз против этой дорожки, — указал я жене место, — а мы с Андрюшей подвинемся дальше. 

— Мне все равно, — равнодушно проговорила Лиза. — Только вы, Андрей Александрович, становитесь со мной рядом, чтобы нам друг друга видно было. Вот тогда мы и „будем посмотреть“, как вы сами изволили выразиться, кто кого обстреляет. 

— Слушаю-с, — поклонился доктор, и мы с ним тронулись дальше. 

Едва только мы успели пройти несколько шагов, как сзади нас послышалось хорканье, и не успели мы обернуться, как раздался выстрел. 

— Ловко! — невольно вырвалось у меня. 

— Мама птичку убила! — во всю глотку кричал оставшийся с Лизой Ежка. — Ай да мама! Ай да молодец!.. 

И Ежка бросился поднимать убитого вальдшнепа.

— Однако! — протянул доктор, с удивлением поглядывая на Лизу, которая стояла на своем месте и прехладнокровно заряжала ружье. 

— А что — не дурно, ведь? — обратился я к доктору. 

Но доктор мне ничего не ответил, и мы двинулись дальше. 

— Вот что, Ежик, ты не шуми, — уговаривала своего любимца Лиза. — Если ты так будешь шуметь, то будешь отпугивать от меня птичек и доктор меня обстреляет. Садись-ко ты лучше вот тут, указала ему на большую, сухую кочку, смотри, как твоя мама будет стрелять. 

Ежка послушался и смирно уселся па кочку. В продолжение всей охоты просидел он тихо и если что и говорил маме, то шепотом. 

Остановился и доктор. Он посмотрел в сторону Лизы, ему ее видно прекрасно, значит — и ей его тоже… 

Я отправился дальше. 

— Скорее, папочка, — шепотом говорил мне Борис, — Вон сколько вальдшнепов тянут… Все палят, а вы еще нет… 

— Сейчас придем… — отвечал я ему, все же прибавляя шага. 

Я остановился шагов за сто от доктора, за густым можжевеловым кустом. Место здесь прекрасное. Стал я по берегу оврага со стороны лужавины; впереди — по противоположной стороне оврага — частый, но мелкий березовый и осиновый молодятник; тянется он по ровной плоскости версты на две в ширину, а в длину, пожалуй, верст на пять или более; сзади меня — лесок покрупнее. Но зато гораздо реже. Таким образом, мне во все стороны видно далеко, — трудно здесь прозевать птицу. 

Тяга была в самом разгаре. Вальдшнепы тянули почти без перерыва. То и дело, то здесь, то там слышалось хорканье и почти не смолкаемые выстрелы. 

На меня летело почему-то меньше всех. Борис очень от этого волновался и шепотом молил Бога, чтоб он посылал на меня более вальдшнепов. Хоть и летело на меня мало, но зато все налетали на меня так хорошо, что каждого я бил наверняка. 

Счастливее всех избрал себе место Алеша. Летели на него вальдшнепы без перерыва. Он не успевал даже заряжать ружья, по… при этом самым бессовестнейшим образом пуделял. Пе прошло и двадцати минут после того, как мы расставились по местам, вижу — направляется ко мне Александр. 

— Что тебе надо? — спросил я его, когда он подошёл ко мне. 

— Да вот Алексей Никитич просят у вашей милости хотя пяточек патрончиков, — отвечал Александр, — Они уж расстреляли весь свой патронташ, только-что в стволах пара осталась. 

Я отсчитал пять зарядов и подал их Александру. — Сколько же он убил? — полюбопытствовал я.

— Да что, срам сказать…—махнул Александр рукой: — всего только двух штук… Очень уж они горячат-с… Хорошенько не прицелятся… Бьют не в меру… А вас, кажется, не очень-то валынники-то жалуют, — обратился он ко мне, — все больше стороной тянут. Ваших и выстрелов-то слышно мало… 

— Мало! — презрительно проговорил Борис. — У нас вот сколько, семь штук, — показал оп Александру убитых мною вальдшнепов. — Не то, что твой Алексей Никитич! 

— Однако вы ловко! — одобрил Александр. 

— Папочка ни одного пуделя не сделал!…— гордо добавил Борис. 

Александр добродушно улыбнулся и зашагал обратно. 

Только-что Александр отошел от нас на несколько шагов, как на Алешу налетел вальдшнеп. Алеша приложился и долго вел по нему… Но вот послышался выстрел и вальдшнеп, вертясь в воздухе с перешибленным крылом, шлепнулся к ногам Алеши. Только-что было Алеша нагнулся, чтобы поднять его, как тот, безнадежно махая крыльями, припустился бежать. Алеша — за ним… Долго не мог он поймать вальдшнепа, наконец, как-то удалось-таки ему наступить на него… С озлоблением схватил он его за ножки и, треснув головой об пень, швырнул к двум раньше убитым им вальдшнепам. 

— Уф! Вот-так умаялся! — тяжело дыша и стирая со лба градом катившийся пот, проговорил он. 

В это время подошел к нему Александр и передал ему мои патроны. Алеша взял их и оглянулся в мою сторону. Увидав, что и я гляжу на него, он снял шапку и поклонился, желая, вероятно, выразить тем мне свою признательность. Я ему ответил тем же. 

— Папа… хоркает…—дернув меня за рукав, насторожившись, прошептал Борис. 

Я прислушался… Действительно, хоркает, но… не могу определить, в которой стороне. 

— Где? — также шепотом, обратился я к Борису. — Сюда летит… вон…—указал мне направление. Вдруг хорканья стало не слышно… 

— Опустился вниз… —проговорил Борис. „Значит—самку увидал“, — подумал я. 

— Вон, вон, папочка, целых два! — кричал Борис. Я обернулся, куда показывал он… два вальдшнепа, играя, с цыканьем пронеслись мимо меня с такой быстротой, что я не успел и прицелиться, как уж они были вне выстрела.

— А как близко-то пролетели! — сокрушенно проговорил Борисъ, — может быть, обоих бы убили — они летели рядышком. 

Стало становиться все темнее и темнее… Я уже со своими слабыми глазами в пятидесяти шагах не мог различить вальдшнепа, слышал только их хорканье, а они все тянули и тянули… Выстрелы слышались и с той, и другой стороны. 

Алеша выпалил и все мои заряды и посиживал себе на пеньке, покуривая сигаретку. Вальдшнепы же все продолжали лететь на него. Наконец, видимо, ему досадно стало, что нечем стрелять, — швырнул он в сторону недокуренную сигаретку и решительно зашагал по направлению ко мне по оврагу. 

Через минуту слышу его крик. 

— Береги, береги! — вскидывая к плечу свое разряженное ружье, кричал он мне. 

Я оглянулся… Два спарившихся вальдшнепа неслись низом вдоль оврага прямо на меня… Я инстинктивно вскинул ружье, но сейчас же и опустил его, — того и гляди, залепишь или в Алешу, или в Александра. Когда же они, налетев на меня почти вплотную, вздыбились, я приложился и ударил… Один из них комком шлепнулся на дно оврага. 

— Восьмой! — поднимая вальдшнепа и присоединяя его к уже убитым, радостно прокричал Борис. 

— Восьмой? — подходя в это время к нам, переспросил Алеша. — Это недурно! А вот мое дело — швах Я всего тройку заколотил, а выпустил двадцать пять зарядов. 

— Гооп! — в это время послышался оклик доктора. — Пора к домам… 

— Идем…— откликнулся Алеша, и мы двинулись вперед. 

Александр шел сзади нас и посасывал свою носогрейку. 

— А еще-то, когда пожалуете сюда, — обратился он к Алеше. 

— Не знаю, — отвечал тот. — Едва ли уж теперь до Петрова дня… А ты вот что, друг любезный, — вдруг приостановился он. — Иди-ко ты вперед на лужавину и прикажи закладывать лошадей. 

— Слушаю-с, — проговорил Александр и ходко зашагал напрямки лесом прямо к лужавине. 

Подошли к доктору.

— Ну, что, как твои дела? — спросил я его.

— Плохо—не фартить!.. — указывая на лежащих у его ног вальдшнепов, уныло проговорил он.

— Ну, а соперница твоя как? — любопытствовал я. 

— Она штук шесть, должно быть, убила, — поднимая своих вальдшнепов и двигаясь вслед за нами, отвечал доктор, а зарядов-то выпустила меньше, чем я… 

— Значит, побит? — засмеялся я. 

— Побит и, даже можно сказать, побит позорно! — уныло проговорил доктор. — Ну, а как ваши дела? — обратился он к нам. 

— Папочка ни одного пуделя не сделал и убил восемь штук, — не дал мне ответить Борис.

 — Вот они, — помахивая вальдшнепами перед глазами доктора, добавил он, — восемь, хоть сами пересчитайте. 

— Здорово! — проговорил доктор. 

— Ну, а ты, как? — обратился он к Алеше. 

— А я так просто осрамился…—начал Алеша. — Не везло мне, страсть! Расстрелял весь свой патронташ в двадцать патронов, да еще у дяди Фрица занял пяток, а в результате всего тройка… Надо бы, по крайней мере, штук пятнадцать убить!.. 

— Да… это процент не велик, — проговорил доктор. 

А вот подошли и к Лизе. Сидит она вся сияющая от удовольствия на кочке и поджидает нас. 

— С победой! — подходя и целуя, ее в разгоревшиеся щечки, поздравил я ее. 

— Ну, что вы, доктор, можете сказать в свое оправдание? — весело глядя на доктора, проговорила Лиза. 

Доктор ничего по ответил и казался сконфуженным. 

— Вон сколько мама-то настреляла, — указывая на лежащих рядом с ним на кочке вальдшнепов, пропищал Ежка. — У вас ни у кого столько нет! 

– Нет-с, у папочки восемь, а у вас только шесть…— запротестовал Борис… 

— Что же вы не отвечаете, доктор? — удивилась Лиза.— Просите пардона. 

— Простая случайность…— как-то в сторону проговорил мрачно доктор, не взглянув даже на Лизу. 

— И это говорите вы?! Вы, который всегда утверждал, что никогда не кривите душой?! — с обидой в голосе прокричала Лиза. 

Доктор молчал и смотрел куда-то в сторону. Видно, сильно было задето его самолюбие. 

— Это он молчит с досады, что вы обстреляли его, а не он вас, — смеялся Алеша. — Он сейчас только говорил нам с Фрицем, что побит вами и даже при этом прибавил — позорно… 

— Ну, двигаемтесь же, господа, пора, — проговорил я, видя, что дело начинает принимать неприятный оборот, и, проговорив это, я подал Лизе руку и пошел по направлению нашей стоянки. 

Все последовали вслед за мной. Доктор шел молча. Алеша шел рядом с ним и всю дорогу над ним трунил. 

— А ловко тебя Елизавета-то Николаевна обстригла! — смеялся он. 

— Отстань!..—огрызался на него доктор.

— Чего тут, отстань… — не унимался Алеша. — Я тебе чистую истину говорю. Ясно, как Божий день, что она тебя обстреляла да ты и сам давеча сознался…

— Замолчишь ли ты?! — огрызнулся доктор.

— Не замолчу! — донимал его Алеша, — против видимости не пойду. Все мы знаем, что ты хороший стрелок, а Елизавета Николаевна обстреляла тебя, значит, она стреляет лучше. Не так ли? 

— Да оставишь ли ты, наконец, меня в покое, язва этакая! — рявкнул на Алешу доктор. 

Алеша расхохотался ему под нос и, прибавив шагу, пошел рядом с нами. 

Но вот мы вышли па лужавину.

— Ну, что, много ли настреляли? — не дав подойти нам к месту стоянки, подбежали к нам девчонки.

— Вон сколько! — показывали им Борис с Ежкой, — Это только папа с мамой, а то еще у доктора с Бобком есть.

— Ах, какие миленькие птички! — гладя красавцев- вальдшнепов, проговорила Надя, — Как только вам не жаль бить таких красавцев!? 

— Ты потому так говоришь, что ты девчонка-трусиха, — отвечал ей за всех нас Ежка.

 —А мы — мужчины ничего не боимся,—задорно добавил он. 

Все невольно рассмеялись этому философствованию Ежки, даже сам мрачный доктор улыбнулся. 

Лошади уже заложены. Отдохнувши в продолжение почти трех часов и досыта наевшись корма, они то и дело подыгрывали и нетерпеливо рыли копытами землю. Семену с Александром пришлось стоять перед ними и постоянно отпрукивать и сдерживать их. Один только Савраска стоял смирно и по обыкновению дремал, опустив низко к земле свою лохматую голову. Ларион сидел уже на козлах. Короб с остатками провизии был привязан на своем месте, осталось только уложить ружья, чтобы тронуться в путь. 

Наконец сделано было и это. 

— Теперь можно ехать, — сказал я. — Выезжай на дорогу! — приказал я Семену. 

— Никак нельзя-с, — отвечал: — лошади дурят и на козла не дадут сесть. 

— Это точно, что, — поддакнул и Александр. 

— Так что же теперь делать? Не оставаться же здесь? — рассердился я. 

— Конечно-с, — отвечал Семен. — Вот бы дяде Лариону, — у него лошадь смирная, выехать бы сперва на дорогу, а мы бы своих поставили за ним, им некуда будет идти. 

— Ну, коли так…— сказал я. 

— Ну-ко, дядя Ларивон, выезжай на дорогу! — обратился к нему Семен. 

Ларион засуетился на козлах, зачмокал и задергал вожжами. 

— Но-о, милая! — кричал он на Савраса и тот тронулся. 

— Стой тут! — когда Ларион выехал на дорожку, крикнул Семен. 

_ Тпру — натянул вожжи Ларион и Савраска живо стала.

Сейчас же Семен с Александром, едва сдерживая за подузцы Арапа с Мальчиком, заворотили и поставили их одного за другим сзади переднего тарантаса. 

— Ну, теперь можно и садиться, — усаживаясь на козла, проговорил Семен. 

Алеша с доктором уселись уже раньше, когда Ларион выехал на дорожку. А мы с женой сначала усадили ребятишек, потом уже сели и сами. Несмотря на мольбы Бориса, я посадил его рядом с мамой, а сам забрался на козла. 

— Готово! — крикнул я передним, — трогай!

Ларион задергал было вожжами, но к ним подбежал Александр и попросил Алешу немного подождать. 

— Что тебе еще надо? — недовольным тоном спросил его Алеша.

— Вы по какой дороге-то изволили сюда ехать-с? — спросил его Александр.

— По какой?.. Одна дорога-то, по большой дороге, — с сердцем ответил Алеша. —Что же тебе?

— Этовы напрасно-с, — отвечал Александр, — Теперь у нас никто не ездит большой дорогой, разве только кто не знает. Теперь все ездят в город в объезд, — прямо через село, все лугами на Понамаревку. И вам бы там надобно было ехать, — там дорога хорошая, ровная… 

— Я эту дорогу хорошо знаю, — езжал по ней много раз, — проговорил Семен. — Надо ехать через село, потом своротить от кладбища вправо и лугом до Понамаревки. 

— Так, — подтвердил Александр. 

— Потом, — продолжал Семен, — с Понамаревки от пруда повернуть влево на задворки, а потом опять лугами вплоть до шоссе. 

— Так, так, снова поддакнул Александр. 

— Так что же ты давеча-то нам про эту дорогу не сказал? — обратился я к Семену. 

— Да я и не знал, куда вы изволили ехать-с, — оправдывался тот. 

— Ну, спасибо тебе, — поблагодарил я Александра. — Трогай! — крикнул я передним. 

Передние тронулись, и мы за ними. 

— Поезжай-ка ты передом, — крикнул я Семену, — ты дорогу знаешь, а те — едва ли, — кивнул я на передних.

— Слушаю-съ, — отвечал Семен и, поворотил лошадь немного в сторону, слегка её стегнув кнутом. 

Арапка бросился вперед, Мальчик за ним, и мы живо обогнали передних. 

Отдохнувшие лошадки, слегка понукаемые нами, чуть не вскачь внесли нас на пригорок, и мы живо докатили до Малой Бремболы. Понукаемый и голосом, и вожжами, и кнутом, которым нахлестывал его сбоку Алеша, Савраско несся за нами вскачь и не отставал. 

Проехав село, мы своротили вправо и поехали лугом. Дорога здесь оказалась действительно хорошей. Дорога ровная, мягкая, ехать не тряско. Весело и бодро бежали по ней лошадки. 

Между тем солнце совсем уже спустилось за горизонт и земля мало-помалу стала окутываться тьмой. В воздухе значительно посвежело. 

Всю дорогу мы ехали молча, только ребятишки, и то вначале шумели и галдели, но и они скоро примолкли. Все находились еще под свежим впечатлением только-что оконченной охоты и каждому вспоминались разные её моменты. Кроме того, непривычный моцион и большее, чем обыкновенно, количество времени, проведённого на чистом, вольном воздухе, дали каждому себя почувствовать. Во всем существе ощущалась какая-то слабость, тело просило отдыха, покоя и несмотря на раннее время, клонило ко сну.

Незаметно проехали мы лугами и выехали на шоссе. 

Совсем уж стемнело, но серое от пыли шоссе ясно выделялось на темном фоне земли. 

Вот мы снова на пригорке, с которого давеча любовались видом на город. Теперь опять перед глазами открылся нам прекрасный и даже можно сказать фантастический вид: по всему лугу тут и там множество движущихся по всем направлениям, как будто, блуждающих огоньков. Не знающему, в чем тут дело, эта картина показалась бы необъяснимой и дикой. Но нам всем эти блуждающие огоньки были давно хорошо известны: это крестьяне окрестных сел и деревень, а также и некоторые городские жители лучат по разливам щук. В это время её самый ход и она уничтожается. Стало клонить ко сну, но я сдерживался, так как правил. Детишки же и Алеша с доктором, кажется, уж спали.

— Потрогивай! — крикнул я Семену и мы поехали еще шибче.

Живо докатили мы до города. Когда мы подъезжали к нему, в церквах часы пробили девять.

Снова запрыгали тарантасы но изрытой мостовой, замелькали огоньки в окнах домов. Вот, наконец, и квартира доктора. 

— До свидания! — приостановив лошадь и обертываясь назад, — крикнул я, но ответа не последовало. 

— Они спят-с! — сонным голосом проговорил, тот же, должно быть, только сейчас разбуженный моим окликом, Ларион. 

Мы поехали дальше. 

Лишь только мы приехали домой, как наскоро поужинали и довольные, счастливые тотчас же завалились спать. На следующий день в то время, когда я со всей семьей своей, прийдя от обедни, сидел в столовой за чайным столом, и за стаканом чая пробегал по обыкновению газету, в передней прихожей вдруг затрещал звонок. 

— Кто бы это мог быть?—недоумевал я. 

Как это сплошь да рядом случается, горничной не оказалось, и Лиза должна была сбегать за ней в кухню. Пока прибежала в переднюю горничная, времени прошло довольно много, так что послышался второй, более сильный и нетерпеливый звонок. 

Я из столовой прошел в залу, где и дожидался появления неожиданного гостя. 

Горничная, выбегая в сени, не затворила двери и мне слышно было, как щелкнул ключ и с треском растворилась дверь крыльца. 

Что ты так долго не отпирала? — послышался знакомый голос доктора. — Неужели еще хозяева-то дрыхнут?

— Нет-с,—отвечала горничная,—они уже давно встали, были у обедни, а теперь пьют чаи. 

— Так какого же ты чёрта так долго не отпирала мне! — входя вслед за горничной в прихожую, ворчал доктор, — Все тебе некогда — торчишь чай на кухне да с Семеном балясничаешь… 

— А, Андрюша! — выходя в прихожую, ласково я встретил доктора. — Вот уж никак не ожидал увидать тебя! И теперь весьма доволен, что увидал именно тебя, а не кого-нибудь другого. Пойдем-ка брат, — взял я его под руку,—запросто без всяких церемоний в столовую, там все мы чаи гоняем. 

Пойдем, — согласился доктор. — Я сам не люблю никаких церемоний, тем более что я к тебе не с визитом, а запросто. Впрочем, даже и не к тебе, собственно, — добавил он. 

— To-есть…как это не ко мне?! — удивился я, — Тогда к кому же? 

— Да к твоей жене… 

— Не все ли же это равно?! — засмеялся я. — Муж и жена—одна сатана. 

— Нет, брат, не все равно, засмеялся и доктор.— Вот этого я тебе никогда не подарю, вынимая из бокового кармана своего сюртука какой то сверток, перевязанный голубой ленточкой, и снова засовывая его обратно, проговорил он, — да ты его и сам не возьмешь, а твоей жене я его подарю, и она вернее всего не откажется. Если же она, паче чаяния, откажется, буду преглубоко огорчен и обижен. 

В это время мы были уже у самых дверей в столовую и Лиза, по-видимому, слышала последние слова доктора.

— Про что это вы толкуете, доктор? — ласково обратилась к нему Лиза. — Кем это вы огорчены и обижены?

— Дорогая Елизавета Николаевна, — руки по швам становясь перед ней на вытяжку, робко и виновато проговорил доктор. — Я пришел к вам просить прощенье за вчерашнее… Я сознаюсь, что был не прав перед вами и… невежлив… Кроме того, это мое недоверие к Вашим словам… несмотря на очевидность… — здесь доктор смешался, сконфузился и не знал, что больше сказать. Лиза, улыбаясь, смотрела на него и, видимо, потешалась его смущением. Доктор же все молчал и, переминаясь с ноги на ногу, опустив глаза, стоял перед ней все в той же позе. Наконец, ей, видимо, стало жаль его. 

— Да я и не думала совсем на вас обижаться-то, — наконец, прервала она тяжелое для него молчание. 

— Вот вам, нате, — вдруг оживляясь, вынул из кармана сверток и подавая его Лизе, заговорил доктор: — Если вы это примете от меня, значит не сердитесь, а если не примете, я буду страшно огорчен! 

— Что же это такое? — рассматривая сверток, удивленно спросила Лиза. 

— Потрудитесь развернуть, — проговорил доктор. 

Лиза развязала ленточку и развернула бумагу и в руках её очутилась прехорошенькая бомбоньерка. Доктор все время не сводил с неё глаз, желая по выражению её лица узнать, какое на нее впечатление произвел его подарок. 

Лицо Лизы просветлело. Она ласково поглядела на доктора и протянула ему руку. 

— Значит, простили? — с жаром целуя её руку, весело затараторил доктор, — Я знал, что вы простите, — вы такая добрая. А я, как сегодня проснулся, гак и вспомнил, что нагрубил вам вчера. Долго я пролежал на постели… все мучился. Долго не мог придумать, как бы загладить свою вину перед вами. Думаю—идти и извиниться — этого слишком мало, сухо, официально. Тут мне и пришло в голову, — ударив себя по лбу, рассмеялся доктор, — бабы, мол, до сластей большие охотницы. Пойду-ко я в потребительский магазин, да и куплю ей что ни на есть лучшую коробку конфект. С конфектами-то скорее, мол, у ней размякнет сердце… Так я и сделал и, как видно, не ошибся!.. 

— Неисправим!…—снисходительно улыбаясь, проговорила Лиза.— Великая истина, гласящая, что горбатого исправит могила… 

Доктор расхохотался и еще раз поцеловал её руку. Таким образом, мир между ними был заключен. 

Ф. Александров.

Художник Хейвуд Харди

Если вам нравится этот проект, то по возможности, поддержите финансово. И тогда сможете получить ссылку на книгу «THE IRISH RED SETTER» АВТОР RAYMOND O’DWYER на английском языке в подарок. Условия получения книги на странице “Поддержать блог”

Поделитесь этой статьей в своих социальных сетях.