“Природа и Охота” 1899.4
Посвящается дорогому и незабвенному Л. П. Сабанееву.
Составляя отчет о садке 7 марта 1899 г., я решил исполнить данное мною обещание, несколько лет о тому назад, покойному Л. П. Сабанееву, сообщить свои воспоминания о прежних ружейных охотниках. Начну со сборного воскресенья, охотничьего праздника, как считали его прежние охотники всех родов и видов охоты.
Сборное воскресенье у прежних охотников считалось большим праздником. С торжеством встречали они и провожали этот день. Несмотря на то, что прошло уже 45 лет, у меня живо сохранились в памяти светлые воспоминания об этом празднике и, кажется, будто это было лишь несколько месяцев тому назад.
Если для молодых сотоварищей по страсти мои воспоминания могут доставить удовольствие, я буду очень рад; если же они вызовут одну скуку, я вперед извиняюсь перед ними. Я пишу, как чувствую и как умею. Пишу то, что пережил с дорогими, незабвенными собратьями по страсти.
К старым охотникам я не обращаюсь, увы, их уже никого нет в живых, но если, благодаря Бога, кто-нибудь из них здравствует и услышит мой голос, то прошу дополнить мое повествование.
Я родился и вырос среди ружейных охотников. Мой отец и дядя были страстные ружейные охотники, а, по словам отца и дяди, мой дед по отцу также был страстный ружейный охотник.
Я как только стал себя помнить, первое, к чему страстно привязался, это к ружью и собакам. Хотя я ранее сильно увлекался ловлей птиц, выводкой голубей и рыбной ловлей, но когда я брал в руки ружье, то я не знаю, что со мной делалось: я приходил в такой восторг и экстаз, что забывал все и вся.
Взявшись за перо, что б описать сборное воскресенье, старых охотников, об их сборищах и беседах, я опять повторяю, что у меня так свежо все это сохранилось в памяти, как будто все события происходили несколько дней тому назад.
В копце 50 годов по воскресеньям на собачий и птичный рынок, который в то время был в Охотном ряду, против церкви Пятницы Параскевы, выводили для показа и продажи борзых, гончих, легавых, меделянок и других пород собак, а также выносили для продажи ружья и разные охотничьи принадлежности; тут же продавались рыболовные принадлежности, индейки, гуси, утки, куры и разные певчие птицы.
Каждый воскресный базар, привлекал массу охотников, а базар сборного воскресения в особенности.
На базаре образовывались кружки знакомых охотников, начинались разговоры про собак и ружья, а когда разговор затягивался, то отправлялись в трактир: небогатые охотники и крестьяне-охотники шли в Воронин трактир, который находился против рынка и был известен чаем и блинами, а главное тем, что в нем не позволяли курить. Более богатые отправлялись к Барсову (где ныне Шелапутинский театр). Как в том, так и в другом шли оживлённые дружеские беседы до сумерек; а иногда и поздней.
Очень памятен мне кружок ружейных охотников, которые очень часто бывали у моего покойного отца и постоянно по воскресеньям сидели за большим круглым столом у Барсова: Н. А. Васенко, Н. М. Воейков, В. Н. Ваксель, И. И. Усачев, Н. А Основский, А. А. Берс, А. А. Бандышев, Н. Д. Грачевский, П. И. Быковский, Ф. А. Соболев, П. Г. Степанов, А. М. Купфершмид, К. М. Анастасьев, Н. Д. Попов, Н. Н. Воронцов- Вельяминов, П. С. Кампиони, И. П. Матюшенко.
Я хорошо помню, с каким нетерпением охотники ждали сборного воскресенья (воскресенье первой недели великого поста) своего охотничьего праздника. И действительно, это был охотничий праздник для всех охотников. В то время я был ребенком, но и на меня этот день производил какое-то праздничное настроение.
Когда я с покойным отцом приходил на рынок, я видел, как спешили охотники на это торжество, кто пеший, кто на породистых рысаках, как будто тут, на этой скромной площадке, должно было произойти что-нибудь особенное. Действительно, тут происходило нечто торжественное, — стоило только посмотреть на сияющие и радостные лица присутствующих, на праздничные одежды, чтобы оцепить эту торжественность. Богатые выезжали сюда в дорогих шубах и бекешах, бедные чиновники, ремесленники и подмосковные крестьяне охотники были одеты в свою лучшую одежду.
Многие нарочно приезжали из имений и привозили с собой собак разных пород не продавать, а показать товарищам по страсти подыскать к производительнице достойного производителя для вязки, и, наоборот, у кого был производитель подыскать к нему суку.
На рынке были борзые, гончие, легавая, пушкинские, маркловские, французские, брусбарты, орловские, под названием курляндские и польские, водолазы, овчарки и меделянки. Последние, т.-е. овчарки и меделянки, прямо приковывались на толстых цепях. Они до того были сильны и злобны, что не раз случалось, что обрывали толстые цепи, поэтому их нередко приковывали даже на двух толстых цепях.
Сюда же вывозились для продажи волки, лисицы, барсуки, хорьки, куницы, белки, зайцы. Тут же был большой птичий рынок, да и чего тут только не было.
Псовые охотники покупали волков, лисиц и зайцев, и на другой день устраивали садку за Пресненской заставой, а иногда и за Тверской (вследствие того, что в сборное воскресенье расходились поздно, в этот день не могли устроить садку) и сажать своих собак на злобу и резвость. Некоторые псовые охотники привозили для садок из имений волков, взятых из-под борзых или пойманных в тенеты. Из охотников кого только в этот день не было на рынке? К сборному воскресенью всегда приезжал из Орловской губ., известный в то время прежде псовый, а потом страстный ружейный охотник, Н. В. Киреевский, из Московской и Калужской — П. Н. Березников, Н. М. Смирнов и многие другие.
Как сейчас перед моими глазами, большая компания ружейных охотников отправляется с рынка в трактир Барсова и занимает в обширной круглой колонной зале большой круглый стол, за которым свободно могло поместиться до 20 человек, спрашивают чай, который неизменно всегда разливал толстый и лысый Иван в маленькие чашки (в то время в трактирах из стаканов почти не пили чай). Спрашивались и немедленно подавались трубки с Жуковым и мало-по малу начинался разговор про знакомых охотников, про собак. (Про ружья в то время мало велось разговора, да, по правде сказать, прежние ружейные охотники в них мало понимали — у них на первом месте были собаки. О ружьях я поговорю специально в другой раз.)
Последнее сборное воскресенье, которое происходило в Охотном ряду, особенно осталось у меня в памяти. Живо помню, у Барсова, за круглым столом в большой зале, сидели: А. А. Берс, граф И. П. Толстой, И. М. Воейков, А. А. Бандышев, П. Г. Степанов, A. М. Кунфершмид, И. И. Усачев, П. А. Васенко, B. Н. Ваксель, С. С. Апраксин и мой покойный отец. Когда в зале за столами шел оживленный разговор, а по временам раздавались порсканье и крики: „ату его“. В. И. Ваксель в самый разгар споров о полевых достоинствах разных легавых собак, с потным лицом вдруг обратился с вопросом к H. A. Васенко и к моему отцу: „Николай Алексеевич и Адриан Васильевич, скажите мне по правде, что ваши знаменитые маркловския, Оскары и Нимфы, в настоящее время обросли шерстью или все еще обрастают“ (в то время у В. Н. Вакселя были другие собаки, а маркловских он продал графам П. и В. Зубовым и одного кобеля Н. В. Киреевскому, а у Вакселя были в то время известные Орам и Феба, поэтому он часто, находясь в компании товарищей ружейных охотников, подтрунивал над маркловскими собаками), „или вы все еще по курятникам собираете куриный помет и составляете из него помаду для ращения шерсти у своих голых собак?“
Надо было видеть, что сделалось с лицом Н. А. Васенко. Он был очень горяч, как большинство малороссов: обозвав Вакселя барышником и сказав ему еще несколько теплых слов, он схватил шапку и выскочил из-за стола.
И. И. Усачеву и А. А. Вандышеву, стоило больших трудов удержать и успокоить расходившегося Н. А. Васенко. Когда его уговорили протянуть руку и поцеловаться с В. Н. Вакселем и когда приятели помирились, вновь пошли опять разговоры и споры, но про маркловских уже не было сказано ни слова.
В этот день компания просидела до 8 ч. вечера (с 10 ч. утра да до 8 ч. вечера), и не заметили, как прошло время. Когда я с покойным отцом вернулся домой, то моя покойная матушка встретила отца с упреком, говоря, как тебе не грех и не стыдно таскать ребенка по трактирам, чтобы он слушал ваши собачьи разговоры. Покойный отец солгал матушке, сказав, что мы в трактире были не долго, что мой крестный отец Н. А. Васенко увез нас к себе обедать и у него засиделись до 8 ч. вечера. После этого объяснения матушка моя успокоилась.
Па следующий год собачий и птичий рынок из Охотного ряда перевели к Городской стене, между домом Челышева и нынешней Городской Думой. На этом месте он просуществовал не долго, не более двух лет. Потом его перевели на Лубянскую площадь, против дома Шипова. На этом месте он существовал довольно долго. Но с переводом на это место охотничий рынок заметно упал.
Сборные воскресенья также стали утрачивать свое значение для охотников. В одно из сборных воскресений произошел удивительный и ужасный случай, который также живо сохранился у меня в памяти. В доме Ромейко, против площади, был плохонький трактир, где собирались охотники. В общей зале за столом сидела компания охотников, между которою находился известный в то время крестьянин промышленник, охотник из села Черенкова, по фамилии Мороз. Кто пил чай, кто водку, кто закусывал, один из этой компании ел жареного леща, и кусок леща положил на тарелку Морозу. Последний рассказывал про осеннюю высыпку вальдшнепов, говоря, что он за осень убил более 200 пар вальдшнепов. На это кто-то из присутствующих заметил ему: „Мороз, так врать нельзя!“
Он в это время ел леща; остановившись есть, он сказал, что, если я вру, то дай Бог мне подавиться этим куском. После этих слов он принялся за еду леща, но тут же подавился костью и через 15 минут скончался. Компания, сидевшая с ним, так перепугалась, что не знала, что делать с несчастным, и не подала никакой помощи.
С Лубянской площади рынок перевели на Солянскую площадь к Варварским воротам, а потом на Цветную площадь, где он в настоящее время, влача свое жалкое существование, потерял всякое значение и характер для ружейных охотников.
С переводом рынка из Охотного ряда на Лубянскую площадь охотники заметили, что рынок и сборное воскресенье стали падать и, чтобы как-нибудь поддержать охотничий праздник, стали в этот день устраивать голубиные садки.
Садки голубиные в Москве, собственно, устраивались еще в 30 годах, небольшим кружком ружейных охотников, преимущественно из англичан и двух-трех русских. Я пишу, что слышал от покойного отца и А. А. Андрюс, которые стреляли в этом кружке. Стрельба происходила за Трехгорной заставой, где находится нынешний стенд Императорского Общества охоты. Недели за две до сборного воскресенья, начиналась подписка на недорогие призы и к этому дню заказывалась птица: голуби и галки. Подписка была от 1 руб. и до 3 руб., голубей пара стоила от 10 до 15 к., а галки от 5 до 10 к. за пару. Очень часто в этот день на садку вывозили серых куропаток. Чтобы было менее промахов, пускали из рук, а не из машинок.
Стрелки платили за пару куропаток от 50 до 65 к.
Были дни, когда их вывозили на садку и расстреливали до 5 пар и более. Первая садка была устроена за Драгомиловской заставой, между еврейским кладбищем и бойнями. Держал ее отставной солдат Иван рыжий (иначе его охотники не звали).
В сборное воскресенье прямо с рынка отправлялись на садку. В этот день всегда наезжало много охотников, и стрельба происходила с раннего утра. Порядка на садке не было никакого и надо было удивляться, как мало было несчастий со стреляющими. Не проходило ни одного сборного воскресенья, чтобы на садке не разорвало одного и более ружей. Не мудрено, что рвало так много ружей: прежние любители садочной стрельбы стреляли из ружей, которые сами собрали с помощию ружейных мастеров. Найдет где-нибудь по случаю один ствол, вот и начинает искать и подбирать к нему другой ствол. Когда, после долгих исканий, другой ствол найден, несутся оба ствола к оружейнику, для отделки. Платилось оружейнику за спайку стволов, камер, замка и ложи с прибором от 10 до 25 рублей, смотря по отделке.
Когда ружье готово, с ним отправляются за заставу, — сначала попробовать его в листы, а потом по птице. Если владелец ружья доволен боем, то в первое воскресенье отправляется на садку попробовать по самой крепкой птице, — по голубям. Насчет зарядов не стеснялись, больше сыпали на глаз. Покажется, бывало, владельцу ружья, что оно живит, вот он начинает прибавлять и прибавляет до тех пор, пока стволы не разорвет. Припоминая разрыв ружей на прежних садках, я не помню ни одного случая с печальными последствиями. В одно из сборных воскресений, Сидельников, приехал на садку с новым, только что им собранным ружьем со стволами 12-года, с ним приехал и оружейник, который отделывал ружье, — Николай Павлов. Началась проба. Первую пульку благополучно взял Сидельников. Подходит к нему И. П. Григорьев, говоря, что ружье твое бьет не дурно, но немного живит. На это владелец ружья ему отвечает, что он не знает, что с ним теперь делать. И. П. Григорьев советует прибавить еще пороху, на что Сидельников отвечает, что прибавлять пороху боится и так щеку наколотило, что она распухла и посинела. Тогда Григорьев просит пострелять из ружья на пульку. Владелец ружья согласился.
И. П. Григорьев, зарядив ружье, по его соображению, как следует, выходит стрелять. Из машинки вылетает голубь и летит прямо на стрелка. Он его напускает вплотную и стреляет, голубь падает, но и Григорьев, закрывая лицо окровавленными руками, также падает. Рядом стоявшие стрелки моментально приседают, а их было не менее 30 человек. Когда Григорьев поднялся, он был бел, как бумага, лицо и руки в крови, но опасных повреждений, к счастью, не оказалось. Придя в себя, он никак не мог объяснить, от чего разорвало ружье.
Шагах в пятнадцати нашли полствола и несколько мелких кусков от стволов, расщепленную ложу нашли рядом, где стрелял Григорьев, недалеко от этого места найден был один курок, а другого курка и номер от стволов не нашли. Как Бог спас стрелка и рядом с ним стоящих, просто непостижимо.
Устройство прежних голубиных садок было не замысловато. В поле, подальше от дороги, вывозились корзины с птицей и два пружинных ящика, куда сажалась птица; от ящиков на 20 шагов протягивались веревки, за которые дергали, чтоб открыть ящики. Очищалось от снега место для стрелка, рядом стоял человек, который дергал веревки, чтобы открыть машинки, туда же ставились корзины с птицей, а по бокам размещались стрелки для поддержки.
Когда выходил стрелок, участвующий в пульке, по слову — „давай“, сажальщик дергал веревку, крышки ящика раскрывались, доска с пружиной выбрасывала птицу. Участвующий стрелок в пульке едва успевал вскинуть ружье к плечу, как уже справа и слева раздавались выстрелы лиц, не участвующих в пульке. Являлся вопрос, кто убил птицу, начинался спор, одни кричали записать убитой, другие кричали перестрелять. После долгих и шумных споров, вопрос об убитой неизвестно кем птице, решался по большинству голосов. Участвующие в пульке обращались с просьбой к неучаствующим стрелкам не стрелять ранее их.
Выходил по вызову следующий стрелок, едва успевала птица выскочить из машинки, как на нее сыпались справа и слева выстрелы посторонних стрелков.
„Это, чёрт знает, что такое за безобразие. Не успеешь приложиться, как уже стреляют другие“, — кричит стрелок, участвующий в пульке, и опять бесконечные споры.
Прежде на птицу полагался один выстрел и ружье надо было держать не выше пояса. Заряд пороха и дроби был не ограничен, клали по желанию, кто сколько мог выдержать, и у большинства стрелков на садке щеки были подбиты и распухши.
Года через два садку открыл на скаковом кругу И. П. Григорьев, но она просуществовала тут не долго, так как была открыта без разрешения скакового Общества, а с согласия сторожа скакового круга.
На следующий год садку открыл близ Пресненской заставы, где прежде были конюшни скакового Общества (ныне дровяные склады), Василий Сергеев, по прозванью Кобылья Голова. Это прозвище он получил от товарищей охотников. Раз он ходил на узерку по зайцам. Увидав в кустах белый ком и приняв его за беляка, он осторожно подкрался к нему на расстояние выстрела и, ударив в него из длинной одностволки, бросился его поднимать, приговаривая при этом: „вот как я ему дал, что даже шерстью не шевельнул“.
Подбежав, он увидал, что вместо зайца он выстрелил в лошадиную голову. Товарищи, которые были с ним, все это видели и с тех пор иначе его не называли, как Кобылья Голова.
По воскресеньям и праздничным дням на этой садке стреляли небогатые охотники, а по четвергам богатые дворяне, купцы и иностранцы. Лицам, стреляющим по воскресным дням, т.-е. небогатым, доступ по четвергам был закрыт.
Как из воскресных, так и из четверговых любителей садочной стрельбы выделялись превосходные стрелки.
Четверговые стрелки стреляли из ружей первоклассных мастеров, как-то: Мелтон, Пюрдей, Ланкастер, Вестлей-Ричардс, Мортимер, Осборн, Дин, Смитс, Девим, Гастн-Реннет, Бланшард, Ровен, Янсен, Монтлава, А. Франкотт, Лебеда, Ноак, Беккер и Раушер, Коллет и другие.
Порядок на этой садке и тишина были замечательные, ни споров ни замечаний не допускалось. Подписка на пульки была от 3 руб. и более. За птицу платили 20 и 25 коп. за пару голубей. Когда впоследствии полиция не разрешила здесь стрелять, то эта компания перекочевала на новое место, в Петровский парк; тут садку держал оружейник Артари, Колумба сын; продержав ее два года и не видя от неё больших доходов, Артари-Колумба ее закрыл.
В начале 60-х годов садку открыл И. Е. Сорокин с теплым помещением в Марьиной роще, сняв садки и летний трактир Заикина. На этой садке впервые появились писанные правила, как обращаться с ружьями, и строго воспрещалось поддерживать, когда стреляли на пульки. Открытие этой садки сопровождалось даровым угощением от И. Е. Сорокина.
Угощение состояло из чая с сухарями, лиссабонского и водки с неприхотливой закуской.
И. Е. Сорокин был очень ловкий и энергичный коммерческий человек. Чтобы приманить и приохотить поболее стрелков, он стал делать в Полицейских Ведомостях заманчивые публикации и этим привлекал массу стрелков, в особенности из молодежи.
По воскресным дням стреляло более 30 стрелков, через год явилась потребность открыть отделение для слабых стрелков, которое и было открыто и называлось малолетним.
Открытие этого отделения происходило в сборное воскресенье в 1864 г. На первой неделе великого поста появилось в Полицейских Ведомостях следующее объявление:
„В сборное воскресенье, в день охотничьего праздника последует открытие малолетнего отделения при стрельбище в Марьиной роще, содержимом известным московским охотником И. Е. Сорокиным, а на главном стрельбище в этот день имеет быть теоретическая, практическая и охотничья стрельба по голубям на призы из вновь устроенных машинок с особенными рессорами, пружинами, а в заключение стрельбы мною будет дана премия, состоящая из известного ружья, под названием Громобой, кто на 25 шагов убьет 12 рядовых голубей из Громобоя. “
И. Е. Сорокин.
Это ружье Сорокин разыгрывал более 5-ти лет и никто не мог его выиграть.
Одновременно с этой садкой была открыта другая за Бутырской заставой, на земле, принадлежащей покойному А. Л. Буис.
По инициативе А. Л. Буис была открыта подписка на постройку тёплого садочного павильона. Вот лица, участвовавшие в подписке: А. Л. Буис, К. Ф. Депре, Л. В. Депре, Ф. И. Пло, П. С. Компиони, Л. Буассонад, Э. С. Бодло, С. Сиру, Андр. Пигот, Альбер. Пигот и А. Ланской. К открытию садки был выстроен небольшой, но хорошенький садочный павильон. На этой садке впервые появились печатные правила для стреляющих на французском языке и строго исполнялись. Вход на эту садку и стрельба без записки не разрешались. Птицу на эту садку поставлял И. Е. Сорокин по 20 и 25 к. за пару, с тем условием, что битые птицы принадлежали ему:
В день на двух садках расстреливали от 1000 до 1500 голубей и галок. Из этого можно заключить, как московские ружейные охотники полюбили садочную стрельбу по птице.
Из Марьиной рощи И. Е. Сорокин перевел садку в Сокольники. Там она существовала один год, а потом была переведена за Тверскую заставу, на дачу, где наш ресторан „Охота“. Тут она просуществовала три года. Первый год держал И. Е. Сорокин и два года И. И. Шенбрунер.
Когда полиция не разрешала стрелять здесь, И. П. Бретон открыл садку за Бутырской заставой, на огородах, на этом месте она существовала до открытия садок Императорским Обществом охоты. В Петровском парке на даче Малютина московские ружейные охотники всех классов и состояний исстари были страстными любителями садочной стрельбы по птице, и очень жаль, что, за последнее время, это приятное удовольствие, сделалось недоступным для небогатых ружейных охотников. В прежнее время бывало стреляешь целый день, нечего не возьмешь и тебе садка обходилась, за голубей и подписку на пульки, от 3 до 5 руб. Кроме этого был расход на порох, дробь, пистоны и на извозчика: 1 фунт пороха стоил 75 коп., 10 фунт дроби — 80 к., пистоны и пыжи — 50 к., извозчик 60 к. Весь расход от 5 руб. 65 к. до 7 руб. 65 к.
В настоящее время садка обходится, если вы за целый день нечего не взяли, от 30 до 50 руб. серебром, а в призовые дни еще дороже, да кроме того еще расход: патроны 10 штук 12 руб., завтрак, извозчик и на чай 5 руб. — значит — в настоящее время садочный день обходится от 47 руб. и дороже, а на других стендах еще дороже.
Я не говорю, что для нынешнего садочного стрелка еще большая затрата на специальное садочное ружье. Прежние садочные стрелки стреляли из ружей, с которыми охотились, и не имели понятия о садочных ружьях.
В 1870 году, бывши в Англии, я впервые слышал про садочные ружья.
Когда я стал заказывать себе ружье Вестлей-Ричарду, говоря, что мне нужен сильный и дальний бой, он у меня спросил, для какой охоты мне нужно такое ружье. Я ему объяснил, что мне это ружье нужно для стрельбы голубей на садке. Тут я впервые от него услышал, что для садок он специально делает ружья 11 калибра, длина стволов 31 ин. с отдельным шомполом, вес этих ружей от 7 фунтов английских и до 8.
Я ему заказал два садочных ружья, — одно весом 7 фунтов, а другое 71/2 фунтов английских. Первое ружье принимало заряд чёрного пороха (казённого) по английской мере 4 dr. и 12 золотников дроби русской № 9. Второе принимало заряд пороха от 41/2 dr. до 5 dr. дроби от 12 до 15 золотников; на порох клал толстые просаленные пыжи Эллей или Бош с выпуклостью, на дробь — просаленный Эллей или Жевело. Бой этих ружей был поразительный. Могу смело сказать, что это были первые в России., специально сделанные шомпольные садочные ружья.
Хотя на голубиных садках и ранее появлялись ружья даже 8 калибра, но это были не садочные ружья.
В непродолжительном времени постараюсь исполнить данное мною обещание покойному Л. П. Сабанееву на страницах дорогого журнала поместить свои воспоминания об устройстве первых охотничьих обществ в Москве, о собаках, дрессировке и натаске их прежними охотниками и о том, какие нужны нам, русским охотникам, легавые собаки. Про легавых собак прежних пород и нынешних и про то, какие породы легавых более подходящи для русских ружейных охотников мною был составлен доклад, который я хотел прочесть на съезде ружейных охотников в прошлом году, т.-е. в 1898 г., но по некоторым обстоятельствам я от этого намерения отказался; однако при первой возможности я сообщу эти сведения на страницах журнала, а также поговорю об обращении с ружьями прежних ружейных охотников и поделюсь с товарищами по страсти своим знанием и впечатлениями, которые я вынес из неоднократных своих поездок в Англию, Францию, Бельгию и Германию, а также обширным опытом по торговле оружием и охотничьими принадлежностями, которою я занимался в продолжении более 25 лет.
А. Ланской.
Если вам нравится этот проект, то по возможности, поддержите финансово. И тогда сможете получить ссылку на книгу «THE IRISH RED SETTER» АВТОР RAYMOND O’DWYER на английском языке в подарок. Условия получения книги на странице “Поддержать блог”