“Природа и Охота” 1898.11
Из воспоминаний о Кавказе, 1858 год
(Из воспоминаний о Кавказе, 1858 год).
Почтовая тройка остановилась у станционного дома. Полусонный смотритель встретил пассажира у дверей и даже отворил их. Ямщик втащил вещи.
Пассажир расположился на широком диване. Красивый, чистокровный пойнтер прилег у его ног. Вечерело. Мартовская погода моросила дождем; надвинувшиеся тучи совсем закрыли безлунное небо,
— А как далеко до Екатеринодара? — спросил пассажир вошедшего смотрителя в сопровождении некрасивой черномазой служанки, тащившей огромных размеров самовар и чайный прибор.
— Да всего два перегона, но они стоят добрых четыре, а то так и пять. Если поедете утром, завтра к вечеру, Бог благословит, увидите город.
— Как так? два перегона… завтра к вечеру… А почему же не ехать сегодня?
— Да, ночь, темень… дорога небезопасная… Овраги, водомоины. Не везде снег ушел. Чего доброго, застрянете, до утра не вытащить. Да и черкес пошаливает. Вот наказ имеется, извольте прочесть. «Запоздалых путников удерживать на ночь». Спешное разве имеется дело?
— В полк запоздал!
— Ну. это еще не беда, одним днем не нагнать! Вы, верно, из России сюда переведены? Впервые, должно быть, у нас?
— Да… но я так давно уже в пути, что совершенно освоился со всеми вашими кавказскими приемами. У вас эти наказы, кажется, обыденное дело!… На каждой станции уверяют, что черкес шалит, а мне вот даже мирных не приходилось видеть. Диковина, право!
— Вы Крымского полка? У нас здесь батальонная квартира.
— А кто командир?
— Майор Моравский, и квартира их здесь, почти рядом. Советую познакомиться. Отличный господин. И командир хорош, и товарищ, и все, что хотите. Быть-может, и вы к нему попадете под начальство. Не мешает познакомиться. Советую! Я давний кавказский старожил и здешние обычаи и порядки знаю. Много вашего брата перекинул на своих руках. Бывали и такие: приедет, день-другой сидит, не требует лошадей, — Ну, что же, ваше благородие, когда прикажете запрягать?
— Да, все равно, хоть и сейчас, только нельзя ли отправить меня без прогонов… совсем все поиздержал!
— Ну, конечно, дашь ему еще и на дорогу. Спасибо, обиды ни от кого не имел… напротив, всегда с благодарностью, при первом получении жалованья аккуратно в почтовом пакете и пришлет. С нашими кавказскими офицерами любо дело иметь. Не горд, не заносчив, простота в обхождении и отличная добродетель… А как прикажете вашу подорожную записать? Ехать, не ехать, а все же лучше захватить очередь. Неровен час, еще кто подкатит.
Офицер подвинул сбоку висящий через плечо саквояж, вынул потертую подорожную и небрежно, почти не глядя на смотрителя, положил ее на стол. Ему, видимо, надоела его болтовня.
Смотритель, не раскрывая листа, ушел в свою комнату, присел к столу, раскрыл книгу, и только, когда все уже было готово к тому, чтобы вписать подорожную, начал осторожно, опасаясь окончательно изорвать и без того истрепанный лист, разворачивать и читать. В подорожной значилось: „От Калуги до Екатеринодара, по казенной надобности, поручику графу Нелюдову“.
„Ба-ба-ба!… слабенек же видно этот граф!… Впрочем, Нелюдовы, кажись, знатные люди, — сказал почти вполголоса смотритель, — А все же, оказия! Граф на перекладной, без прислуги, да и багаж не Бог знает как велик!… Впрочем, все шикарно. Чемодан… саквояж… погребец… и, кажись, не пустой… шуба отменная… под стать командиру полка. И в обхождении приличный человек… Небось, прокутившись, смирился! — Увидим!… О, с таким господином, да еще графом, не страшно дело иметь. Хоть сотню выну сейчас, на слово подам“.
Смотритель закрыл книгу, встал и, оставив фамильярный тон обращения, отчетливо спросил:
— Так, как прикажете, ваша светлость? лошади почти готовы, мигом могу запречь. А впрочем, почему не ночевать? Темень, рытвины, водомоины. И право, серьезно говорю, черкесы шалят. Нет уж, ваша светлость, послушайте здешнего старожила, подночуйте, а утром, солнце взойдет, лошади будут стоять у крыльца. Тройку курьерских для вас запрягу.
Граф молчал. Он отпил полстакана чаю, вынул фляжку и долил стакан ромом, отрезал тоненький ломтик швейцарского сыру, немного закусил и начал прихлебывать чай, изредка пропуская дым ароматной сигары. Чем меньше оставалось в стакане, тем больше граф приходил в благодушное состояние и расположение к отдыху. Граф налил еще стакан, опять отпил его до половины и долил ромом, съел еще ломтик сыру и повторил операцию со стаканом ароматного пунша.
Смотритель все время стоял у окна и подобострастно глядел на графа. Ему пришло на мысль, что граф после второго стакана совсем раскиснет и уснет, а между тем граф оживился.
— Ну, что же вы все стоите? — обратился он к смотрителю. — Я не поеду, но под условием, чтобы лошади с рассветом стояли у крыльца. Получите прогоны.
Граф вынул полуимпериал и бросил его на стол, опоясался шашкой, надел папаху, закутался в косматую бурку и вышел на крыльцо. Он в самом деле вздумал пройти к майору.
— Налево, за углом, вторые ворота, — сказал смотритель на вопрос Нелюдова и приказал служанке убрать со стола самовар, размышляя и даже разводя руками, как будто его затрудняли какие-то соображения.
,,А ведь действительно граф!… и должно быть богат… Экая я образина!… не мог сразу понять, что человек не спроста, не чета нашим кавказским князькам. Строгости в нем нет, а напротив, внушающая сдержанность… Да, граф… действительно граф“.
Нелюдов вышел на крыльцо почтового дома. Ему пахнул в лицо свежий ветерок; мартовская ночь с легким морозцем, обледенившим лужи, мелким дождиком, не то снежком, начала посыпать его косматую бурку и леденить понемногу его черные усы.
Квартира майора хотя действительно была рядом со станционным домом, но надо было обогнуть угол, миновать все станционные постройки, за которыми следовал большой промежуток пустопорожнего места, и затем уже опять хворостяная огорожа с заостренным высоким кольем; почти у самого дома начинался дощатый забор, крепкие ворота с крепкими запорами, какие-то службы и самый дом в пять-шесть окон с парадным ходом с улицы.
Граф шел быстро. Усиленная ходьба его освежила и привела в хорошее настроение; он был даже доволен, что остался ночевать, а предстоящее знакомство с офицерами полка, в котором ему предстояло служить, не мало его интересовало.
Он еще у дверей заслышал оживленный разговор нескольких голосов, малороссийский акцент коих напомнил ему, что он в Черномории. Он хотя сам русской крови, но родовое его имение в Полтавской губернии и малороссийское наречие приятно щекотало ему уши.
— Доложи майору! Граф Нелюдов, — сказал он повелительно денщику и поспешил скинуть бурку на руки другого, тут же стоящего.
Денщик растворил перед ним дверь. Граф вошел в пустую, но освещенную комнату; из соседней пахнул ему прямо в нос табачный дым, смешанный со всевозможными спиртными испарениями; но граф еще в Крымской кампании знакомый со всеми приемами боевой жизни, нисколько этому не удивился, а напротив, сказал с улыбкой: „так и следует“, и оправил свой аккуратно сшитый мундир.
— Очень рад! очень рад…. Полно!… пожалуйста, прошу без чинов. Вы, вероятно, с полковой квартиры?.. Ну, что нового?
— Нет, я только на пути туда, — отвечал рассеянно граф, — запоздал… ночь… темень такая.
— А, так вы и не знаете о вашем назначении в мой батальон?
— Приказ имеется.
— Рад, очень рад, — повторил майор, внимательно осматривая офицера. — Прошу же, прошу в нашу компанию. Я вас представлю всем офицерам нашего батальона.
Майор, взяв графа под руку, ввел в просторную комнату, где более пятнадцати человек сидели у столов, пили, играли и курили. В числе их были два артиллериста черноморской бригады и один пластунский офицер.
Майор представил графа. Граф раскланялся и скоро завязался обычный разговор.
— Граф! с дороги закусить, — протянул пискливо майор и подошел к столу, — Кусок фазана подогретый, не угодно ли, я вам положу.
Граф отказался.
— Так надо выпить!
— Не могу, — сказал граф тоном, не требующим подтверждения, и майор уступил.
— Что же вы совсем не пьете или просто нет охоты? У вас там, в России, все рассчитано по часам, а у нас — когда приспело, а то — тревога и пропал заряд. Притом же климат-то, климат!… без хины ни шагу. Нет, граф, вы пожалуйста у нас не стесняйтесь!— обратился к нему майор и фамильярно трепнул рукой по плечу.
Граф покраснел, по ничем не выразил своего неудовольствия, достал сигару, бережно обрезал, молча закурил и молча подошел к столу, где артиллерист метал банк. Кучка золотых, прикрытая кредитными билетами рублевого достоинства, лежала на столе; карты с перегнутыми углами, углы, оторванные от карт, валялись на полу. Золото переходило из рук в руки. Все были веселы, казалось, никто не был особенно в большом проигрыше. Артиллерист подвинул графу стул и карты. Граф от карт отказался и, сидя у стола, казалось, больше следил за выражением лиц, изменявшихся, когда карта убита, чем за ходом игры. Артиллерист метал довольно небрежно, получал аккуратно и аккуратно платил за золото золотом, за билеты билетами.
Равнодушие графа к закуске, к вину, к картам, вызвало у всех какое-то неудовольствие к графу и все как бы стеснялись присутствием чужого им человека. Граф тоже чувствовал себя чужим. Здесь не было никого, на ком бы он мог остановить свое внимание, и ему стало страшно за свое будущее, и он еще с большим вниманием молчаливо всех оглядел. Всем становилось жутко от его взгляда, и сам майор как бы начал стесняться. Аристократические приемы графа, утонченная деликатность отодвигали всех на дистанцию. Он чувствовал сам себя неловко и ему это было тем более тяжело и неприятно, что волей-неволей он должен жить среди этого общества три года.
„Безвыходное положение“ — думал граф и немилосердно смотал сигару.
— Вы малоросс?—спросил майор.
— Да, по имению. А предки мои все русский народ. Впрочем, я детство провел в Малороссии. Няни хохлушки влияли наречьем и наложили печать; годы, прожитые в Петербурге, где явоспитывался, мало изгладили этот оттенок. Да, я малоросс.
— В корпусе были?
— Да, в пажеском! Там пошалил и меня послали к стенам Севастополя. Проездом удалось заглянуть в родное гнездо и именно только заглянуть. Уныло смотрел на меня мрачный, старый дом, где я провел мое детство; обширный парк казался запустелым, несмотря на то что в нем усердно поддерживали чистоту и порядок. Отец и мать давно закончили свое земное странствование и двор запустел. В доме жила старуха бабушка, кот мурлыка, да моя старая няня. Портреты предков в старомодных костюмах произвели на меня неприятное впечатление, и я на третий день уехал к месту моего назначения в полк.
— Так вы были и в Севастополе?
— Да, я там начал мое военное поприще. Это — память Малахова кургана, сказал граф, приподнимая из-за петлицы маленький белый крестик.
Пластун скорчил гримасу, но ничего не сказал. Все равно граф не обратил бы внимания на его замечание.
— Так вы, значит, боевой офицер?
— Да, одиннадцать месяцев под Севастополем.
— Контужены?… ранены?
— Нет, невредим.
— При штабе, должно быть, состояли?
— Командовал ротой с третьего дня производства.
— Так вы туда юнкером прибыли?
— Да, вслед за получением крестика меня произвели.
— Удачно!… удачно!… право удачно… А одиннадцать месяцев под Севастополем… и там все обошлось хорошо… Это ведь тоже герой Малахова кургана, — не приходилось сходиться? — спросил майор, указывая на пластуна.
— Там так часто люди менялись, что не было времени освоиться, не то, что свести знакомство.
Пластун еще пристальней взглянул на графа и прищурил глаза. Граф с первого взгляда видел в нем что-то знакомое, но никак не мог припомнить, где он встречал пластуна, но, при вопросе майора, у него замелькало в глазах, он начал вдумываться, припоминать, и ему ясно представилась фигура пластуна на Малаховом кургане, когда тот со своей партией был прикомандирован к его роте. Но только тот пластун был не таков. Тот был миловидным и даже красивым, а у этого челюсть как-то свело, — видно, черкес рубнул, — перекосилось лицо. Нет, это не тот. С тем он был три смены в одной траншее, на вылазки ходил; с тем они, как боевые товарищи сошлись, подружились, друг друга берегли, служили, словно брат брату. Нигде нельзя оказать друг другу больше услуг и нигде эти услуги так не ценятся, нигде люди так скоро не роднятся, как в боевых схватках, а три дня совместной жизни в траншее, под Севастополем, более трех лет свободной мирной жизни. Сменившись, он повел свою роту в числе тридцати человек. Пластуна при ней не оказалось и из команды никто ничего не мог о нем сказать.
„Ну, вероятно, там он остался“, — подумал тогда он и первый раз в жизни омрачился. В ту же минуту он по старался забыть пластуна, и память о нем простыла. С того времени минул год. Много воды утекло. Боевые снаряды перестали оглашать воздух, полки двинулись во внутрь России, и память прошедшего, как мрачная тень, шла за полками, отставая от них все больше и больше. На пути в Россию граф принял участие в дуэли, где был секундантом. Один из противников был убит, и граф, несмотря на связи, пострадал. Его послали на Кавказ и поручили строгому надзору. Это окончательно стушевало в памяти графа крымские картины, а минутное впечатление, произведенное на него пластуном в траншее, и подавно ушло. Пластун был тяжело ранен, он пролежал полсуток в бесчувственном состоянии, а когда очнулся, увидел вокруг себя новые лица; ему подали первоначальную помощь, и он кое-как выбрался из траншеи и дополз к перевязочному пункту. Так ему и не удалось видеться с графом, да едва ли у него и проявилось тогда это желание. Но ведь, говорят, гора с горой не сходится, а люди часто. Так случилось и теперь.
— Ба-ба-ба…—сказал протяжно граф, ударяя себя по лбу и быстро подходя к пластуну.
— Да как же это так?.. Неужели Варенин?.. Тот ли это самый Варенин?.. И вправду он!..
— А вжеш вин! —привставши, протянул пластун,-— А тилько граф, мов баця ни той, що був тоди!
— Тот, верное слово, тот самый!…— и, несмотря на то, что от Варенина изрядно несло спиртом, граф привлек его к себе и облобызал.
— А колы той, — сказал Варенин, — так вытумаж, так я тоди в траншии!.. Тай згодаемо старовыну… Може тутай ище кратче одын другому згодымаем.
Граф и Варенин подошли к столу; за ними двинулась и вся компания. Майор сам наливал. Абсенту, абсенту прибавьте! — вопил артиллерист, не вставая из-за стола, где лежал банк. Граф пил в один раз и не любил слабых напитков. Он сам подставил вместо рюмки небольшой стаканчик, разбавил его до половины абсентом, чокнулся с пластуном, к нему подошла вся компания, осушили рюмки и закусили, после чего граф опять опорожнил стакан абсенту и присел к столу, где метали банк. Мрачное его настроение быстро сменилось и он стал настолько весел, разговорчив, что сразу изменил настроение общества. Он живо нарисовал несколько боевых Севастопольских картин, посмешил анекдотами, приятными для холостой молодежи, поставил две-три карты, заплатил несколько золотых и, несмотря на неотступную просьбу майора остаться у него ночевать, ушел.
Рассветало. Ямщики суетились около телеги, впрягая черноморских скакунов. Прошло десять минут, и лихая тройка мчала его по твердой, промерзшей дороги, кой-где порезанной небольшими колеями.
— А правда, — когда ушел граф, обратился майор к компании, — приятный человек.
— И должно-быть, богат, — подсказал капитан Мурашкин.
— Заплатил, по поморщась, —ответил артиллерист и начал подсчитывать банк, видя, что компания понемногу встает от стола, а майор зевает.
В полковом штабе суетливо подготовлялись к выступлению за Кубань. Формировалась Абагумская экспедиция, состоящая из двух пехотных полков, артиллерийской батареи, двух сотен донских казаков и одного пластунского батальона под начальством генерала Бабича. Сбор полковых батальонов назначен на 15 апреля, переход через Кубань — в день Георгия Победоносца.
Графу удалось временно устроиться при штабе. Услужливый адъютант предлагал ему оставаться на все время экспедиции, но граф отказался и немедля занялся подготовкой к походу: ему необходимо было приобресть верховую лошадь. Вьючную и пару обозных он купил у маркитанта и несмотря на то, что лошади не молодые, заплатил дорого. Самое важное было затруднение подыскать хорошего повара. Сытный обед и рюмку вина граф считал первою необходимостью и из-за этого удобства пришлось ему хлопотать не мало. Человека для ухода за лошадьми прислали от роты, мальчугана для ухода за собственной персоной он взял в городе и в несколько дней был готов к походу. В хлопотах время шло незаметно. Граф успел познакомиться со всеми штабными и расположить к себе все высшее начальство. Его представили отрядному начальнику Бабичу; тот, несмотря на свою черствость, был любезен, предложил посещать его в свободное время от занятий, но граф не любил никому наскучать и с первого дня полкового сбора, занял свое место в батальоне, где и остался на все время летней экспедиции.
Весна в Черноморьи всегда хороша. Кубань вступает в свои берега в начале апреля. Луга, до того залитые водой, покрываются яркой зеленью; кое-где блестит застоявшаяся вода, кое-где струятся небольшие речонки, не порвавшие еще своего сообщения с главной рекой. Воздух чист, небо прозрачно; комары не начинали своего периода; фазаны покрикивают, выглядывая из травы; козел, испуганный барабанным боем, мчится, закинув рога на спину и оставляя за собой на мягкой траве след широких прыжков. Стадо диких свиней, атакованное овчарками, ретируется к болоту, наполняя воздух сердитым криком, пластуны приветствуют их пулями. Перепела отчетливо выбивают дробь, чирикают куропатки и, не опасаясь бегают у самой дороги. Правый берег Кубани уткнулся высоким обрывом у самой воды реки; левый — отлогий, далеко раскинулся зеленым ковром, за которым чернела полоса дремучих, нетронутых лесов, а еще дальше за лесами синели горы, перевитые снегом — словно в саванах мертвые тени стоят неподвижно крепкой стеной, вплоть до диких горских племен.
Граф, следуя за батальоном на своем красивом рыжем кабардинце, не отрывал глаз от той своеобразной дикой картины, какую представлял левый берег Кубани, видный с высот правого берега на десять верст. В его воображении мелькали дикие племена народов, с энергией отстаивающие свою свободу, и ему становилось понятным их самоотвержение, едва он начинал проводить параллель между борьбой цивилизованных народов Европы в Крыму, под стенами Севастополя, и борьбой здесь, на Кавказе, с дикими горскими племенами. Вдумываясь все больше и больше, он не редко задавался мыслию, куда он идет и зачем. Отнять у этих бедняков единственное их достояние,—свободу, лишить их возможности вольно развиться, показать им право сильного, уничтожить их человеческие инстинкты, завладеть их горами, их родными полями, где уже так много про лито крови… И для чего все это лично ему, — спрашивал себя граф, — ему, человеку, имеющему претензию на некоторую долю цивилизации, где лично он не воспользуется ровно ничем, а между тем это дело вполне неправое должно загребаться его руками. Он здесь, как и под стенами Севастополя, должен будет сводить людей на драку и в беспощадной борьбе руководить ими… Там, под Севастополем, было нечто иное. Он там был тот самый горец, защищавший свои гранитные скалы, горы, леса… За его плечами стояли стеной оскорбленные братья, и он обязан был мстить смертью за нарушение общечеловеческих прав. А между тем, рассуждая так, на него иногда находило неотвязчивое побуждение дикой кровавой схватки; пред ним мелькали тени и он, сжимая в своей мускулистой руке рукоять дамасского клинка, готов был броситься в погоню где бы ни завидел горца, догнать его, испробовать силу руки, прочность клинка, быстроту бега лихого кабардинца.
„Что за раздвоенность во мне такая!“ — часто думал граф и старался разбить свои мысли. Граф был хороший наездник и любил строгих лошадей. Быстрая езда иногда влияла на него хорошо и он в минуту своих душевных разногласий пускал поводья кабардинца и мчался, не замечая препятствий и оставляя далеко за собой авангард, не опасаясь попасть в руки горцев.
— А что, граф, какова панорама вдали? — обратился к нему майор и указал рукой на седые виднеющиеся в тумане горы, — Надо полагать, скоро дождь соберется. К погоде глядишь, горы вот тут, рукою достать, а к дождику в даль потянулись, туманом покрылись, индивеют, будто от тебя все дальше и дальше уходят.
— Крымская природа менее дика, — сказал граф, — не так угрюма. Там везде и во всем видна рука человека, проглядывает культура. Здесь все еще не тронуто, будто в первые дни.
— Диковинный, право, этот народ, — продолжал майор, — вообразить себе можете, зверем живет, а никак не сдается… И в стычках у них нет боевого порядка… вот разве стадо угнать, а так, чтобы сделать правильную атаку, никогда! Все один на один. Джигитует, каналья, пока кого вызовет на бой. А пеший, тот заберется в чащу, словно мышь под кустом и с одним зарядом поджидает добычи… Н все, знаете, пустота такая у наших поэтов! Красоту воспевают… И сам, право, не знаю, что они хорошего находят в этом цыганском черномазом типе. Ведь прелесть-то вся дается негой, а девка, выращенная в дымной грязной сакле, где ее наберется?… Я вот уж двадцать лет на Кавказе, бывал во многих аулах, видывал пленных не мало, а чтобы, так, знаете, увидеть девку, кровь с молоком, нашего малорусского типа, нет! Все толстогубы и совсем некрасивы. Ошибаются наши поэты!
— Да ведь красота-то, майор, в выражении. Она проглядывает и сквозь грязь. В женщинах южного типа немалую роль играет их пылкая натура. Здесь, на Кавказе, надо смотреть на женщину именно с этой точки… При другой обстановке и требования другие.
— Вы молоды, граф, кровь шевелит ваши фибры, и вы снисходительны… Слышите, граф, выстрел?
— Кто-нибудь по фазану.
— О!… другой, третий!… Нет, что-то не так, — по фазанам так не стреляют! Опять и опять… и все в авангарде…
Майор поспешил к батальону. Казаки двинулись вперед и легкою рысцой поспешили к авангарду, артиллерия суетливо оглядела орудия, в боковых цепях солдатики приободрились, гуще сдвинулись, сплотились и продолжали мирным шагом движение вперед. Граф поехал в цепь правого фланга, где он был дежурным.
Колонна двигалась медленно, обоз растянулся почти на две версты несмотря на то, что шли в четыре ряда без дороги, между пней и болотных кочек; вязли в грязи, ломали оси, колеса. Крик, суета. Рев голодных быков, скрип колес, бой барабанов, песни и пляски неутомимых солдатиков, все слилось в один звук, все соединилось на одном общем фоне и представляло одну общую картину: „Возрождение жизни среди пустынной природы“ .
Колонна подходила к Крымскому укреплению, устроенному в прошлогоднюю экспедицию. Пятнадцать верст вперед была намечена позиция, предстояло занять эту позицию и приступить к постройке крепости с помещением для полка в полном его составе. Граф заранее соображал все неудобства зимней стоянки в таком глухом месте, по устав от безобразной суеты боевой севастопольской жизни, рад был отдохнуть, и хотя в летнем отряде ему предстояло некоторое беспокойство, но все же не то, что в Севастополе, где кучами сносило людей, павших в бою, где он сам убивал, где каждую минуту смерть носилась над его головой и в неистовом восторге издевалась над муками своих неповинных жертв.
— Нет! таких картин я здесь не увижу, — говорил себе граф,—Здесь лето пройдет незаметно. Охота на фазанов, набеги в горы, где ютятся полудикие горцы, это легкая прогулка, после которой бутылка портвейну так хорошо освежит. Только бы общество!… Скверно… Женщин здесь нет… И так все три года.
Позиция, занятая полком, была открыта со всех сторон.
Взгорье, спускаясь покато вниз к реке Абагумен, занимало довольно большую плоскую возвышенность. Вдали виднелись угрюмые снежные горы, ближе чернел лес и окаймлял собой всю Абагумскую долину, раскинувшуюся верст на двадцать пять в ширь и в даль. Нетронутые поля, где не была нога человека, где не был помят ни один цветок, ни одна былинка, представляли для глаз особую прелесть. Но едва воздух наполнился неугомонным человеческим криком, едва его всеразрушающая рука соприкоснулась с девственною природой, все приняло иной характер, все изменилось. Поляна, до того усеянная прекрасными цветами, избита; леса, краса природы, опустошены; разросшиеся до неимоверных размеров дубы свалены рукой человека; там тлеют догоравшие пни, тогда как пламя пробирается дальше в чащу лесов, оставляя за собой обнулившиеся остовы дубов-великанов, след первых шагов культурного человека, и все это наполняет воздух дымным смрадом, леденит душу, наводит мрачные думы. И действительно, занятая отрядом позиция на утро другого дня представляла из себя безобразную картину кочующего стада. Воздух, насыщенный смрадными испарениями, резал нос, и в легких отзывалась какая-то тяжесть; но на той стороне речки девственная природа предстала взглядам в полной своей красоте, поражая глаза радужным блеском росы, сияющей во всех переливах под первыми лучами восходящего солнца. Жаворонки наполняли воздух веселыми песнями; селезень важно выплывал из камыша на чистую воду; выкрикивали фазаны и подходили к самому берегу реки освежиться холодною водой; козел удивленно оглядывал толпу, прислушиваясь к говору пробуждающегося отряда, и робко подходил стороной к ручью. Вот он у ручья, утолил жажду, поворотил морду в сторону, где расположен отряд, раздул ноздри, фыркнул, закинул рога на спину и в несколько прыжков — дистанция, где не достать его пулей.
Расстояние от Екатеринодара к месту, где была еще с осени намечена позиция, прошли вместе с двумя дневками в семь дней, и с вечера, кое-как поустроившись в палатках, на утро все уже чувствовали себя, как дома, и все, за исключением дежурных и занимающих цепь, нежились в постелях, после ночной прохлады, все еще кутаясь в теплые одеяла, несмотря на то, что южное солнце давало себя знать. У некоторых палаток дымились самовары; денщики устраивали походные кухни, чистили офицерскую амуницию и сапоги; легавые собаки выставляли по ветру свои морды, где чуялась дичь; кони нетерпеливо били копытами землю, как бы желая заявить претензию на медленную подачу порции овса.
Передовую цепь, верстах в двух от нашей позиции, занимали пластуны. Ближе к отряду, вторую цепь, содержали солдаты. Дежурные офицеры, в сопровождении двух казаков, объезжали посты и поверяли караулы. Инженеры осматривали позицию и делали съемку; маркитанты устраивали буфет, кухню, столовую, устанавливали биллиард, карточные столы и приводили все к должному порядку в то время, как ротные кашевары уже готовили обед, разделывали по порциям довольно жирного быка. Словом, кто видел вчера, до прихода отряда, занятую позицию, тот на утро не узнал бы этого мирного, тихого уголка, где еще до вчерашнего дня не раздавался ни говор людской, ни топот коней, ни гром барабана, ни лязг боевого оружия.
Покойно проведенная ночь привела графа в хорошее расположение. Он выпил чашку черного кофе с лимоном, проглотил большую рюмку коньяку, закурил сигару, взял двустволку, кликнул своего пса, уже испытанного на охоте, спросил пароль и ушел на ту сторону реки. Едва он отошел несколько шагов от реки, пес потянул в сторону, но фазан зачуял врага и ушел дальше. Собака бросилась за ним и граф последовал быстрым шагом. Пес изредка останавливался, весело оглядывал своего господина, но шел тихо несмотря на то, что чуял впереди себя добычу. Наконец, фазан засел в кустах шиповника. Тут собака вытянулась во всю длину, поворотило морду в сторону своего господина и, нетерпеливо виляя хвостом, ожидала приказания. Граф взвел курки и ускорил шаги. фазан не выдержал жадных взглядов собаки и взлетел. Треснули курки и в воздухе еще не рассеялся дым, как фазан был уже в зубах „Оскара“.
Граф снова опустил патроны в дуло двустволки. „Оскар“ потянул в глубь поляны и увлекал за собой своего господина.
Оба они незаметно очутились в нескольких шагах от места, где караул занимал цепь. У него спросили пароль, граф отвечал и пошел дальше, несмотря на предупреждения караульных. Здесь снова поднялся фазан и снова упал под выстрелами. Графу удалось убить еще двух и он думал идти обратно; но собака потянула дальше и, игриво виляя хвостом, показывала, что чует близкую добычу, и тянула прямо в кусты густого терна.
Граф был в двадцати шагах, когда в кустах раздался громкий лай „Оскара“. Он остановился, раздумывая, что бы такое; но в это время вспыхнул дымок и раздался выстрел. Граф опустил две пули в дуло ружья и приготовился. Снова дымок и пуля прошла рикошетом почти у самых его ног.
„Однако плохо стреляют“, — подумал граф и подозвал „Оскара“, а в это время опять последовал выстрел. Граф постоял с минуту и пошел обратно. „Оскар“ усилил свой лай и тем заставил графа вернуться.
Горцы, истратив заряды, решились пустить в ход холодное оружие.
„Вот тебе и фазаны“, сказал граф и, пользуясь тем, что „Оскар“ озлобленным нападением задерживал горцев, оглядел внимательно ружье и продолжал мерным шагом свое отступление, рассчитывая разрядить двустволку только в крайнем случае; но в это время
„Оскар“ громко завизжал и бросился сначала в сторону, а потом, как бы опомнившись, к своему господину. Он получил легкую рану от удара шашкой в ляжку задней ноги, кровь струилась и обагряла траву. Граф остановился и кричал горцам, чтобы возвратились, угрожая стрелять; но те с уверенностью в своем превосходстве бросились к нему. Не допустив к себе ближе десяти шагов, граф всадил пулю одному в ногу, другому в бедро. Затем перевязал рану „Оксара“ и, не обращая внимания на раненых горцев, валявшихся в лужах крови, направился к аванпостам, откуда уже спешили к нему на помощь. „Ваша светлость, прикажите их доконать? — спросил солдатик, — „что с ними тягаться!… Хотя чувяки возьмем“.
— Нет, это добыча моя..,. Доставьте живых, я вас награжу, дам на чувяки!
В полку все знали, что граф щедр и богат, и приказание его было исполнено. Раненых горцев поместили в госпиталь. Граф платил фельдшерам за хороший уход и часто сам навещал. Одному надо было ампутировать ногу; другому вынули пулю и он начал поправляться; но потом совершенно неожиданно рана начала гнить, усилилось воспаление и, несмотря на все старания медика, спустя две недели, больной умер, тогда как второй начал поправляться и ходить на костыле.
Полковой командир сделал строгий выговор графу и отдал приказ по полку за цепь не ходить.
Тем и окончилось происшествие, сначала взволновавшее полковую публику; но на графа оно произвело удручающее впечатление. Ему тяжело было смотреть на тоскующих горцев.
Наверно там осталась семья! — думал он. — Зачем я это сделал?…— Выхода не было, — как бы в оправдание отвечал сам себе граф, — Да, я не имел права вторжения в их территорию и, конечно, по чести и совести говоря, я сделал преступление, и они имели право на мою жизнь. Так, действительно так… И не будь чувства самосохранения, сознания самозащиты, я был бы не прав!… Но какое же я имел основание нарушить чуждое мне право, данное всему человечеству самою природой?… Раб я ничтожный!… Кичусь своим титулом.. Ищу и не могу найти для себя полную самостоятельность, а на другого руку хочу наложить!… Поставили на известную точку, указали линию, сказали: ступай! — и я без рассуждений двинулся вперед, размахивая острою сталью направо и налево, не разбирая, что пало под моими ударами… Глупо!… тем более глупо, что без всего этого я, как и все мы, пришедшие сюда за тысячи верст, могли бы обойтись, как и все эти полудикие варвары, без участия наших штыков, могли бы достичь высшей культуры и стать наравне с прочими цивилизованными народами. Да и для чего навязывать им то, без чего они так хорошо живут в своих горах, пользуясь правами полной свободы!… Нет, так жить невозможно! Нужна всему этому развязка, — думал граф и волновался.
Весна прошла незаметно, настали летние, жаркие дни, холодные ночи. Граф прихворнул лихорадкой и больше двух недель никуда; не выходил. В отряде шли усиленные работы: строили казармы, дома, рыли канавы, насыпали валы, устанавливали их пушками. Все думали о том, что скоро настанут осень и зима, и все суетливо подготовлялись встретить их.
— Что, майор, как-то мы зиму здесь проживем.
— Все равно, как и лето. Те же набеги, тревоги и те же дела.
— Значит, ромком пробавляться, а? В Севастополе скверно жилось, но там всякий чувствовал, что он дома. Здесь эти казармы — тюрьма! Строили бы их иначе: выше, светлей. Окна какие-то клетки, та же тюрьма. Жалею, почему бы было не устроить свое помещение.
— Да вы, наверное, от нас уплывете!
— Дай-то, Господь! Хотя, правду сказать, мне жаль расставаться с полком.
Майор улыбнулся.
— Так ли?
— Позвольте стакан ваш. Вася, чаю налей… да рому подай!
Граф как бы хотел замять разговор, но майор продолжал:
— Мне кажется, полк не по вас! Вы ни с кем не сошлись!
— Полно, майор! Неужели и себя не исключаете? Нет, наш батальон я люблю!… Командир у нас только нечто. Эти грузины… да, вообще… не любезный народ. Ну, и товарищей много польской крови. С этими я уж сойтись не могу. Но собственно наш батальон я очень люблю! Солдаты у нас хороши. Хотя нет дисциплины, но все они добрый, сердечный народ. Да, русский солдат очень хорош!… Я боюсь только одичать! Общества нет и нет сообщения со светом. И это три года!… Я в горы уйду, там хоть женщины есть.
— Есть, но к ним подступиться нельзя. Впрочем, золото дверь отопрет и скинет чадру.
— Мне часто приходит эта дикая мысль: в горы уйти. Ведь, природа-то как хороша, а главное — женщины!
— Ошибаетесь, граф! Это их тени. Поверьте мне, граф, все ошибаются. Налгали поэты, и только!… Право, красивых лиц я не видал, да и какая там жизнь! Вам здесь тяжело в наших казармах, а грязная сакля, копоть и дым. Подождите немного, когда поустроимся — и у нас появятся женщины.
— Женское мясо, хотите сказать?
— Ну, вот, вы и пошли! Вам этого мало!… идеалов хотите. Да, ведь, Лермонтов право все лгал. Воображение мало ли что нарисует, а у него воспаление было в мозгах. Он также был молод.
Граф встал из-за стола и спешно подошел к окну. Перед ним расстилалась обширная поляна, за которой виднелись горы, леса. Это — та самая поляна, где он в первые дни так удачно стрелял по фазанам и где ранил двух горцев; но эта поляна совсем уже не та: направо пестрели огороды, налево все пространство было отведено под гурты скота, а дальше чернел, словно вспаханное поле, большой лес; но сколько там сделано беспощадной порубки: стволы громадных дубов лежали друг на дружке; в стороне бушевало пламя, наполняя воздух копотью: птица, зверь и дикий человек — все бежало от тех безобразий, какие принесла война.
— Что, майор, хороша картина? — спросил граф, стоя у окна и показывая рукой вдаль. — А вспомните, два месяца назад, когда мы пришли, как было хорошо. Я, право, сержусь сам на себя, когда подумаю, что отчасти и я виноват в этих беспощадных опустошениях.
— В порядке вещей: прежде надо уничтожить, а потом создать.
— Увидим, увидим, чего вы здесь натворите. Я, коли уеду, годика два спустя прикачу поглядеть.
— А мы сады заведем, виноградом вас угостим… А табак-то какой воспитаем! Эти поля чудную пшеницу дадут! Край ведь богатый! Чего не найти в этих горах! Нет, что ни говорите, край очень богат. Кровь здесь не даром пролита.
— Да как вы насадите вновь эти леса? Поглядите, что натворила ваша рука.
— Эти леса? — да эти леса сами собой порастут! Глядите направо, там два года назад такую же порубку произвели, а теперь заросль какая! Природа богатая, девственный мир, обилие силы… Слышите, бой барабана.
— Тревога! Готовьтесь, готовьтесь! — спешно проговорил майор и почти бегом направился к своему бараку, где уже все роты стояли в порядке. Граф сел на коня и пристроился к правому флангу в то время, когда уже батальон двинулся к месту, куда призывал барабан.
В отряде давно уже ходили толки о скопищах горцев и каждый день ждали нападения. Еще накануне без выстрела, рано на заре, был снят передовой пикет, подошла смена. Ей та же участь предстояла; но предусмотрительный пластун имел у себя разведчика собаку, которая открыла засаду. Завязалась перестрелка. Горцы отступили и скрылись в лесу. Дали знать в отряд. Казаки сделали рекогносцировку, но нигде ничего не открыли. К полдню опять известили, что скопища горцев появились большими партиями и заняли ущелье на пути к Новороссийску. Послали на разведки батальон пехоты при двух орудиях с сотней казаков, но путь оказался свободен, и батальон возвратился ни с чем.
В четыре часа пополудни били тревогу. Горцы, оттеснив передовые посты, двинулись к лагерю. Когда батальон вышел в поле, горцы уже заняли позицию, подвезли два или три орудия и начали канонаду. Пластуны, занимавшие передовую цепь, первые открыли огонь и тем известили о нападении. Снаряды очень удачно попадали в середину лагеря, но вреда не причинили никакого. Наша артиллерия с таким же успехом отвечала. Казаки перешли реку и кинулись в атаку, завязалась рукопашная схватка. Горцы отступили и скрылись в лесу, где в засаде был батальон майора Моравского. Открыли огонь. Но оказалось, что главные силы горцев скрывались в том же лесу и именно в тылу батальона. Под огнем с двух сторон скверно стоять. Сначала бросились было в штыки. Горцы двинулись всей своей силой.
—Строй каре! — раздалась команда. И роты сомкнулись, сдвинулись, ощетинились штыки. Каждый почувствовал себя как-то неловко и каждый решил прочно стоять и верно брать на прицел, не теряя попусту зарядов. На выручку подоспел второй батальон, и горцев, оттеснили. Наступавшая ночь мешала преследовать, и батальоны отступили к укреплению. В первом батальоне убитых не оказалось, тяжело раненых пять. Майор был весел и доволен исходом. Второму батальону не посчастливилось: убит офицер и два рядовых, да ранено десять солдат.
— Граф, прошу вас ко мне, пунш разопьем. Сегодня у меня ночует ваш севастопольский сподвижник… Варенин. Помните? Назначен комендантом крепости и останется в отряде на все лето. Хорош комендант! Я его очень люблю. Хохол добрый и честный и прямой человек.
Граф и Варенин встретились очень любезно.
— Что, как порох-то наш… кавказский?… ведь, жаркое дело было?
— Да, ранено пять и все хороший народ. — Убитых, кажется, два?
— Во втором батальоне один офицер и два рядовых, а раненых больше десятка. В рукопашной два аманата легли. Да, дело хорошее, — повторил маиор, наливая рюмки. — За благополучный исход, господа!
Вечер прошел в приятной и благодушной беседе. Как оказалось, Варенин любил пострелять; но охоту на кабана и вообще по зверю он предпочитал охоте на пернатую дичь.
— Когда ждешь кабана, как-то иначе себя чувствуешь, особенно если на одинца нападешь. Громадина. Клыки, словно бритва. Идет, лес молодой направо — налево так и ложится.
— А вот графу и фазаны попались было хороши.
— Да, вспомнили в пору! Что этот кривой ваш фазан?… Черкес-то, черкес?… Напрасно вы эту птицу оставили. Впрочем, слыхал, его скоро сошлют, должно быть, с предстоящей колонной. Ведь эти канальи никогда не забудут! Мщенье — завет корана. Было лет десять назад. Жил у нас раненый горец. И его все очень полюбили. Пластуны народ добродушный и хотя в поле пощады не дают, но коли примут за ласку, будешь доволен и сыт. Горец кривой, как и ваш. Кто его ранил, он сам не знал. Его подобрали после перестрелки, отрезали ногу, лечили, и жил он в довольстве, какого у себя дома этот зверек никогда не мог иметь. Год он прожил, смирен и тих. Выйдет под гору, сядет над самым обрывом, на крутом берегу Кубани, и глядит все в даль, где снежные горы видны. Только глаза заискрятся слезой, да унылая песня польется волной. Что же бы вы думали, какую штуку проделал этот каналья. Дело к посту. Заговелись блинами, воспили добрую чарку. Это было на Корсунском сторожевом кордоне. И этот каналья там. Но только он, по корану, водки не пил. Караул занимали десять казаков при двух офицерах; но к этому времени собралась компания и кутнули изрядно. За полночь, когда все уснули, этот разбойник взял в руки кинжал и давай потешаться. Семь человек положил и всем был бы конец. Но один из гостей, молодой офицер, не хотел ночевать и уехал домой. Ночь, темень, и он не попал к своему караульному посту, а совершенно случайно возвратился обратно. Стучит в ворота, стучит и в окно, никто не подает голоса. Взобрался на забор, открыл ворота, только поставил копя, да к дверям. А этот каналья навстречу к нему, да как-то случайно поскользнулся в лужи крови и упал. Ты, Господи!… пьяный народ. Как бы огня! Нет, сернички не горят. Пока тот возился с огнем, этот каналья кривой сел на его же коня и удрал. Но сбился с дороги, не попал на откос, а прямо наткнулся на самую крутую скалу. Тревога. На вышках огни. Начало рассветать, увидели эту каналью, за ним. Видит, что плохо, так он вместе с конем и полетел с крутизны. Лужа крови обагрила лед и только. Советую, граф, быть осторожным.
— Мой просится в горы. Обещал подарить свою дочку… я бы его отпустил.
— Что, соблазнил обещаньем?
— Нет, и ему, как и всем свобода мила. Дать ему денег, коня, пусть едет. Ведь это орел. В клетке ему тяжело и сколько не дайте жирных кусков, а все не то, что с высоты полета нанести удар воробью. Плачет, когда говорит о горах. Я сам не прочь побывать в их аулах и посмотреть эту жизнь, полную свободы. Я думаю, этот народ мог бы достичь полной культуры. Задатки имеют.
— Хотите я вас сведу в мирный аул? Там те же картины. Но только их трудно увидеть, а ведь это, кажись, одна из намеченных целей?.. Ну, батенька, зато охота на фазанов!.. Какие места. Знаете, граф, вы потерпите! С первой колонной я отправляюсь обратно, надо домой на денек, много на два и с этой колонной опять же сюда и уже на все время до самой зимы. Комендантом назначен.
— À чей батальон в колонну пойдет, не наш ли? — Кажется, наш, — отозвался майор.
— Это бы очень и очень удачно. Я бы слетал в Екатеринодар.
— Конечно, успеете! Подорожную курьерскую дам. — Так завтра ко мне на обед! Вы ведь свободны? — Даже и очень могу!
— Майор, вы не откажите?
— Скажу, когда будет прочитан приказ по полку.
— О, завтра наверно наш отдых! После такого хорошего дела иначе нельзя. Нет, завтра нас никуда! Я сплю до десяти и часик понежусь в постели и помечтаю о предстоящей поездки, где хотя нет черкешенок, но все же я среди природы буду.
Граф отгадал. Батальону дан отдых и обед состоялся. На обеде был полковой адъютант, три офицера 2-го полка, сотник датской и капитан артиллерийской бригады. Обед, как и все полковые обеды, прошел хорошо. Пили немного, но зато шутки, рассказы, лились рекой. Любители карт сели играть в преферанс. Майор и Варенин обстоятельно обсуждали вчерашнее дело с горцами. Публика прибывала и скоро барак был полон. Артиллерист обвел компанию глазами и мысленно подсчитал всех, кто любил карту поставить. А майор все свое продолжал.
— И как это бестии нас подвели!.. Да можно ли было надеяться, что там ловушка для нас, а?.. скажите-ка!.. Право, совсем обошли. Мой батальон, — честь и хвала ему,—отстоял себя лихо… Притом же их превосходные силы… «Три тысячи», сообщали лазутчики. И знаете, если б я не построил каре, нас бы тогда пощелкали. Ну, да и их же уложили не мало. Жаль белую лошадь и белого всадника: никто не попал. Я вызывал лучших стрелков, и хотя бы черкнул кто, если не его, так коня. Залпы давали и все по этом шальном. Заколдован, каналья…
— Двух аманатов сам уложил. И знаете, дивная схватка была. Ведь это все перед нами, рукою достать. Кони взвились на дыбы, шашки скрестились, сталь зазвенела… и, как сноп, повалился один. Другой налетел, но поздно… товарищ висел на седле, болтая несвязные речи. Конь в сторону, и труп повалился к земле. Это был брат того, кто на помощь спешил, и, наверное, был бы отмщен. Но тут, я не знаю, чему приписать, конечно, случайности: конь споткнулся, неверный удар. Тот отпарировал быстро. Я в руки ружье, приложился. Нет, не попал! И только рассеялся дым, гляжу, Аманат повалился. Ну, тут тебя прямо к Аллаху. Да! молодец!.. Правду сказать, оружие наше плохое. Как это можно! Двести шагов расстояния и пуля идет рикошетом. Вот если бы винтовка, я бы его повалил.
Хороша ночь на Кавказе при полной луне и безоблачном небе. Чернеют леса в стороне и сквозь их непроглядную тьму пробивается кое-где пламя пожарища. Падает дуб великан, рассыпая по ветру искры и дым, и долго, долго отдается эхо в лесу от падения могучей силы, от. треска сучьев, ветвей и от павших под его тяжестью молодых, не окрепших деревьев. А там далеко, далеко за лесами, словно белые тени, словно в саванах люди, стоят и манят вас к себе неподвижные горы. Там теперь сон, тишина. Там свежесть и прохлада! Откуда идет аромат? В долине не тронут зеленый ковер с пахучими цветами. А вон, поглядите, тучка и как она мчится! И месяц, и звезды за нею во след, но она их быстрей. Глядите, закрыла луну и тень над горами. Их белые саваны словно свалилися с плеч: то феи ночные вас манят к себе, то дети свободы грозят вам во тьме. Хороша светлая, лунная ночь на Кавказе, хороша она и тогда, когда тучи покроют все небо, когда загремит гром и раскаты его разнесутся далеко, далеко; когда молния змейкой летит, освещая леса и долины и эти причудливо дивные горы. Какая игра по снежным вершинам за огненной змейкой: не сотни алмазов зажигаются и горят, нет, разливается целое море! Там тени во всех переливах, там свет, там все взвилось и несется, теряясь в блеске молниеносного огня.
Прекрасная, светлая ночь была и тогда, когда компания пировала у графа.
— Душно — сказал граф. — Господа! чай будем пить на дворе. Эй!.. Васька!., вынести стол. Ставь самовар. Появились и портер, и ром, и ликеры, и все, чего хочешь, кушай и пей. Граф был особенно весел, много смеялся, шутил.
Вдруг раздался выстрел. Граф падает. Пораженные неожиданностью, никто с места не двинулся.
Варенин вскричал: «это фазаны»!
— Надо же помощь подать,—встрепенулся кто-то из толпы и бросился звать доктора. В это время тащили горца к бараку.
— Он и меня хотел рубануть! Нет стой, брат, я тебе задам!
В то время когда прислуга была занята, горец пробрался в комнату графа, взял револьвер Лефоше и выждал удобной минуты. Как только компания уселась за стол, горец, никем не замеченный, проложился из-за угла барака и, выстрелив из револьвера, положил графа на месте. Солдатик, схватив горца за горло и стиснув в своих мускулистых руках, не дал ему времени завершить свои злодейский замысел и выпустить остальные заряды.
Доктор пришел, но напрасно, пуля попала в самое сердце и смерть графа последовала без мучений.
Н. К. Велицкий
Художник Франц Рубо “Кавказ”
Если вам нравится этот проект, то по возможности, поддержите финансово. И тогда сможете получить ссылку на книгу «THE IRISH RED SETTER» АВТОР RAYMOND O’DWYER на английском языке в подарок. Условия получения книги на странице “Поддержать блог”