Охота на реке Куме

Примерное время чтения статьи 41 минуты

Главная / Рассказы / Охота на реке Куме

“Охота и Природа” 1898.11

Кума — река не большая. Ширина её в нижнем течении не превышает в обыкновенное время пяти — семи саженей, а глубина двух аршин. 

Река эта берет начало в Кавказских горах и, протекая по южной части Кубанской области и по Ставропольской губернии, расходится в песках, не доходя верст ста до Каспийского моря. В этом месте следы реки можно видеть только по множеству небольших озер и болот, разбросанных широкой полосой вплоть до моря да по необозримому пространству камыша, покрывающему всю эту местность.

Кума — единственная сколько-нибудь значительная река в обширной Ставропольской губернии. Протекая по безводным уездам, она стянула к себе большое население, сгруппировавшееся громадными селами, из которых некоторые, по числу жителей, превосходят многие уездные города. Села эти населены русскими крестьянами и расположены по обоим берегам реки, не в большом расстоянии друг от друга, и кончаются в том месте, где Кума теряет русло. Здесь стоит последнее село — Солдатское, оно же Величавое. Дальше селения заменяются разбросанными там и сям кибитками кочевников-Трухмян, проводящих холодную часть года около камышей, дающих им топливо, а их скоту—корм. 

Кочевники занимаются скотоводством, коневодством а отчасти и овцеводством. Главное же занятие русского населения — хлебопашество; скотоводством занимаются немногие, а почти все овцеводство сосредоточено в руках выходцев из южных губернии России, преимущественно из Таврической, почему народ и окрестил всех пришлых овцеводов одним именем „тавричан“. Последние живут, за малыми исключениями, вместе со своими отарами овец, в глухой степи, часто за несколько десятков верст от ближайшего населенного пункта. В этой же степи находятся и хлебные посевы прибрежного населения, оставляющего более близкие к реке места под сады, огороды, сенокосы, бахчи и пр. 

Перечисляя род занятий русских, я забыл упомянуть о виноградарстве и виноделии. Доход с виноградных садов служит большим подспорьем жителям нескольких селений, расположенных по среднему и нижнему течению реки, а одно из них, Прасковея, существует исключительно виноделием. Хлебопашеством занимаются там очень немногие, большинство же приобретает, как хлеб, так вообще и все необходимое для своего обихода с базаров, на деньги, вырученные от продажи вина и винограда. 

Отрадное зрелище представляет побережье Кумы, особенно в летнее время, в июле — августе. 

Кругом, насколько глаз хватит, раскинулась безбрежная степь, принявшая от посохшей травы золотистый оттенок. Ничто не нарушает её однообразия. Стога сена уже убраны; свезен также и хлеб. Только кое-где стоят одинокие курганы, да в поднебесьи парит степной коршун, высматривая себе добычу в образе полевых мышей или сусликов. 

На меня подобная картина всегда наводила уныние, и я спешил перевести взгляд на реку. 

Кума, заслоненная деревьями и кустами, видна только частями, сверкающими на летнем солнце, как будто расплавленное серебро. По обоим берегам раскинулись сады и огороды, перемежающиеся небольшими рощами и полянами. Вон виднеется и заросль терновника, уходящая вдаль широкой лентой; подле низкорослый камыш помахивает своими метелками, как будто бы приглашая кого-то к себе в гости. 

Вправо стрелой поднимаются несколько пирамидальных тополей, а около них, над оросительной канавой, группа плакучих ив, наклоняя свои ветви, уныло думает нескончаемую думу. 

И все это разбросано в живописном беспорядке, переливаясь самыми разнообразными цветами. 

Особенно эффектно выделяется в рамке окружающей степи сочная, яркая зелень виноградников. Так и хочется броситься съ пыльной дороги в самую гущу и, укрывшись от палящих лучей солнца, освежить себя сладкими, ароматическими ягодами винограда, который в августе уже начинал поспевать. 

Вот в этих-то местах пришлось мне охотиться несколько лет и я хочу поделиться с товарищами по страсти своими воспоминаниями, заранее извиняясь за неумелое изложение. 

Первые мои охотничьи похождения на р. Куме начались с селения Левокумского, расположенного, как показывает само название, на левом берегу реки, верстах в шестидесяти от того места, где теряется её русло. 

Приехал я в это селение в средине сентября 1890 г. Устроившись на новом месте жительства, стал подумывать, что не дурно было бы ознакомиться с окрестностями и позондировать местную дичь. Но одному идти не хотелось, а знакомых не было. Пожалуй, долго пришлось бы мне сидеть у моря и ждать погоды, да случай выручил. 

Проезжая как-то по делам службы через соседнее село, я остановился на почтовой станции. Свободных лошадей не было, и пришлось ожидать, пока отдохнет только-что вернувшаяся тройка. На станции я застал пожилого господина, судя по манере держать себя — отставного военного. В дороге знакомства заводятся быстро и через несколько минут мы уже болтали за самоваром.

Оказалось, что новый мой знакомый, Иван Иванович Ястребов, офицер в отставке и живет с семьей в одном селе со мной, занимаясь хозяйством в небольшом имении, приобретенном им лет шесть тому назад, перед выходом в отставку. 

— Да вы не охотник ли? — спросил он меня, посматривая на вертевшегося около нас моего Гектора, куцего ублюдка сеттера. 

— Охочусь, — ответил я, — да здесь пока не приходилось: места незнакомые, а компаньона нет. 

— Ну, за компаньоном остановки не будет. Я, например, с удовольствием составлю вам компанию. Только жаль, что я теперь без собаки. Был у меня прекрасный пойнтер, но как-то не усмотрел за ним и он выскочил па улицу. Там как на грех прогоняли отару овец. Овчарки как набросились на моего бедного Милорда — и косточек не оставили. 

— Как же помочь горю? 

— Если вы не имеете ничего против того, чтобы на первых порах ограничиться одним вашим Гектором, то можно устроить охоту во всякое время, когда только вам вздумается. Правда, не особенно-то удобно охотиться двум с одной собакой, но все -аки и при этих условиях можно настреляться вдоволь, так как здесь дичи порядочно. Я же, тем временем, может быть, и себе раздобуду какую-нибудь собачку. 

Я, конечно, поспешил дать свое согласие, и мы расстались, уговорившись отправиться на охоту через три дня. 

В назначенный день Ястребов зашел ко мне на рассвете. Я был уже готов и мы, немедля ни минуты, потянули из села широким, размеренным, охотничьим шагом. 

Хотя было очень рано, но село уже просыпалось. В окнах мелькали огоньки, а из некоторых труб вился клубами дым. Кое-где скрипели ворота, чтобы пропустить нагруженный воз или бабу, спешившую за водой с ведрами на коромысле. Около колодцев, под аккомпанемент визжания журавля, слышалась оживленная перебранка. Сельские барбосы, потревоженные Гектором, совавшим нос в каждую подворотню, провожали нас ожесточенным лаем. 

Несмотря на раннее утро и сентябрь месяц, было довольно тепло, так что мы со спутником, одетые в легкие костюмы, ощущали только приятную свежесть. 

Село тянулось на довольно значительное расстояние и когда мы прошли его и вышли за околицу — восток занялся пурпуровым заревом. 

За селом раскинулся обширный выгон. С одной стороны он сливался со степью, с другой граничил рекой, а с третьей упирался в лес, около которого виднелись постройки. 

— Вон и место нашей охоты, Константин Петрович, — обратился ко мне мой спутник, указывая на лес. 

— Что же мы поделаем в лесу с легавой? 

— Это не лес. Вот подойдем ближе, тогда увидите, что деревья, которые кажутся отсюда стоящими сплошной массой, на самом деле рассажены только по границам виноградников. Да мы и не будем охотиться между деревьями, а пройдемся по опушке. 

Дорога из села вела прямо к месту охоты. Через час ходьбы мы уже настолько приблизились к цели, что можно было ясно рассмотреть стоящие около леса постройки. В промежутке между двумя зданиями вертелись в вертикальном направлении громадные колеса. Подле стояло несколько распряженных возов, около которых копошились крестьяне. Вдали, под присмотром двух мальчишек, паслись быки. Оказалось, что это была громадная водяная мельница с амбарами, принадлежавшая местному купцу Гречкину, который купил ее вместе с тысячью десятин земли у прогоревшего помещика. 

Не дойдя до мельницы, мы свернули влево и пошли по окраине виноградников. Тут тоже пролегала дорога, но мало наезженная. С правой стороны, за глубокой канавой, тянулись виноградные сады; слева же рос редкий кустарник вперемежку с папоротником и тощим камышом. 

Не успели мы отойти от мельницы сотни три шагов, как Гектор оживленно заискал и, промчавшись стрелой по дороге, замер на месте, вытянувшись в струнку. 

— Куропатки! — прошептал Ястребов, — скорее подойдемте, а то удерут в гущу! 

Взведя курки, мы быстро придвинулись к стоявшей собаке. Руки у меня тряслись, сердце усиленно билось. До сих пор мне приходилось охотиться в такой местности, где кроме перепелов да пролетных вальдшнепов не встречалось почти никакой дичи. И вдруг — куропатки: как тут не екнуть охотничьему сердцу! 

Собака, между тем, сошла с дороги и, поминутно останавливаясь, медленно двигалась по невысокой траве к стоявшему не вдалеке камышу. Очевидно, куропатки бежали. 

— „Пиль“! — закричал, не выдержав Иван Иванович. 

Собака моментально бросилась вперед и из-под неё с оглушительным треском поднялся громадный выводок куропаток. Как-то невольно, не целясь, а только вскинув ружье к плечу, я ухнул из обоих стволов по поднявшейся туче. 

Но, о ужас, — оба выстрела оказались пуделями! 

Вслед за моими раздались и последовательные выстрелы товарища. Три куропатки шлепнулись оземь. Одна из птиц сейчас же справилась и волоча тяжело перешибленное крыло, заковыляла к камышу. Но Гектор вовремя заметил белянку и, придавив ее лапой, удерживал на месте, пока мы не отобрали. 

— Э, да какой же вы горячий! — говорил Иван Иванович, заряжая ружье. — Если будете так стрелять, мало выйдет толку! 

— Ну, чёрт возьми, сам не знаю, как все это случилось! — оправдывался я. 

— И со мной сначала бывало то же, — продолжал в утешительном тоне Ястребов. — Когда по приезде сюда я начал охотиться, то не раз случалось пуделять по-вашему. Бывало, взовьется почти из-под ног гурт куропаток штук в тридцать, а ты, как дурак, и бацнешь, не целясь, из обоих стволов, а потом и удивляешься, как это не убил ни одной птицы из такой массы. Потом же, обстрелявшись немного, начал действовать успешнее. Куропаток здесь много, наверное, опять скоро наткнемся на них. Вот, попробуйте отпустить поднявшийся гурт дальше от себя и хорошенько выцельте по какой-нибудь одной птице. Тогда я ручаюсь вам за успех выстрела. 

Я дал слово последовать благоразумному совету, и мы тронулись дальше по дороге. 

Прошли довольно далеко, но ничего не попадалось. 

— Сойдемте с дороги, — обратился ко мне Ястребов. — Теперь здесь ничего не найдем, так как уже ободняло, а куропатки выбегают на дорогу только ранним утром и вечером. 

Мы сошли с дороги и повернули к опушке камышей, Гектор усердно искал впереди нас, но все его старания оставались без успеха. Так проходили мы с час. Вдали показались кустарники. Почти у самых кустов собака сразу оживилась, завертелась в разные стороны, обрубок её пришел в быстрое движение, и, потянув к кустам, она замерла на стойке. 

— Теперь буду сдержаннее! — решил я про себя, подходя вместе с товарищем к кусту. 

Не успел Гектор, повинуясь приказанию, двинуться с места, как с противоположной стороны куста разом взвились куропатки. Я не ожидал такого скорого взлета, растерялся и, не выцедив, опять пустил оба выстрела по направлению поднявшейся стаи. Результат оказался таким же, как и в первый раз. 

С досады на себя я до крови закусил губу. 

Вдруг из куста затрещала еще одна птица, за ней взвилась другая, а там и еще несколько штук. 

А тут стой и смотри с разряженными стволами! 

Очевидно, выводок снялся не сразу и теперь вылетали зазевавшиеся птицы. 

„Как ловко было бы бить вот эту!“ — думаю я, следя глазами за одной из вылетевших птиц, направлявшей свой полет параллельно окраине кустарников. 

Ястребов, как видно, был того же мнения, потому что в тот же момент раздался его выстрел и птица моментально свернулась в кусты. Только несколько перышек медленно кружились над упавшей куропаткой. 

— Нет, Константин Петрович, так невозможно! — чуть не кричал на меня Иван Иванович, покраснев от досады! 

— Я нарочно не стрелял первым и даже до вашего выстрела не целился, чтоб не горячить вас, а вы опять отмочили такую штуку! Лучше уж возвратиться домой! 

Я молчал, чувствуя себя виноватым, как будто бы только-что совершил тяжкое уголовное преступление. 

— Давайте-ка отдохнем под этим кустом, — продолжал через несколько минут немного успокоившийся спутник. —Подзакусим маленько, авось горячка и спадет с вас. 

Мы уселись под тенью куста и вытащив съестные припасы, принялись закусывать, запивая легким местным вином, которого Ястребов захватил с собой в объемистой фляге. 

— За ваше здоровье, Константин Петрович! — чокнулся со мной повеселевший Иван Иванович. — Желаю вам успеха в дальнейшей охоте, для чего следует только быть немного хладнокровнее. 

— Ну, охоту-то, кажется, я начну с другого раза. Сегодня сам не знаю, что делается со мной. Сравнительно долгий перерыв в охоте, или новая дичь, но только я никак не могу совладать с собою! 

— Не робейте, — подбадривал товарищ, наполняя стакан вином, — Бог даст справитесь и загладите свой проступок. Что же касается дичи, то она, наверное, должна еще встретиться. Правда, теперь не так много птицы, как было лет пять-шесть тому назад, но все-таки грешно жаловаться на недостаток. Тогда же здесь была такая охота, что даже трудно и представить себе. Поверите ли, фазанов было столько, что просто надоедало бить, а про куропаток и говорить нечего! И зверя разного попадалось, везде не мало, так что иной раз случалось, охотясь по перу, подстреливать и козочку. Теперь же лес почти весь вырубили, развели на его месте виноградники и огороды. Везде начали шляться люди и пастись скотина — птице и укрыться негде. Единственным убежищем остались терновники вроде этих, но и их, конечно, скоро не останется. Население увеличивается и нужда в земле растет, так что в недалеком будущем не останется ни одного клочка свободного: все пойдет под расчистку для садов или огородов. 

Тут мой слух поразил какой-то неслыханный мной характерный крик, несколько напоминающий крик молодого петуха. Немного дальше откликнулся такой же голос. Я стал внимательно прислушиваться. 

— Что, первый раз приходиться вам слышать крик фазанов? — обратился ко мне с улыбкой Иван Иванович. 

— Разве это фазаны?

— Да, они самые.

Я поспешно схватил ружье и, вскочив на ноги, бросился по направлению слышанного крика.

— Постойте, куда вы, успеем еще! — остановил меня Ястребов. — Вот пропустим еще по стаканчику, да и гайда. Этих фазанов, что кричат, едва ли найдем, потому что они, наверное, забились в такую чащу, что и собака не пролезет, а на других, наверное, наткнемся. 

Я внял совету товарища, но не мог спокойно усидеть на месте, так и тянуло в кусты. 

Наконец, мы поднялись и стали продираться через терновник. 

Местами кусты росли на столько густо, что не было никакой возможности пройти. Приходилось обходить, делая порядочные крюки. Большею же частью проход был сравнительно сносен. Изредка встречались и небольшие полянки, поросшие торчащим там и сям камышом и низкорослым папоротником. Подобная местность тянулась полосой сажен в пятьдесят шириною около виноградников и терялась вдали. 

Я шел, нервно сжимая ружье и с напряжением всматриваясь в Гектора, который, повизгивая от уколов колючек терновника, с ожесточением продирался вперед, усиленно втягивая носом воздух. 

Вдруг перед собакой что-то поднялось с сильным шумом и криком. Гектор остановился как бы в недоумении. 

Не отдавая себе отчета в происшедшем, я невольно нажал на собачку, не приложив даже ружья к плечу. 

Раздался выстрел и что-то грузно шлепнулось в кусты. 

— Вот это ловко. Славного петуха подцепили! — слышу я голос Ивана Ивановича, скрытого от меня кустами. 

Я не двигался с места, не понимая в чем дело. 

— Ну, поднимайте скорее, а то, пожалуй, и не найдете! —кричал товарищ. 

Тут только я опомнился и понял, что мой шальной выстрел уложил фазана. 

Стремглав бросился я по тому направлению, где должен был упасть убитый фазан. Никаких преград для меня не существовало. Я не обращал внимания на чашу и лез на пролом. 

— Вот он, здесь! Идите сюда! — послышался в стороне голос Ивана Ивановича. 

Напрягши последние силы, я врезался в стоящую передо мной чащу терновника. Кусты раздвинулись и глазам моим открылась чудная картина, которая надолго останется в моей памяти. 

Около куста бился красавец фазан, трепеща крыльями и переливаясь всеми цветами радуги. Подле него лежал Гектор и, вытянув шею, с напряжением всматривался в незнакомую ему птицу. 

— Старика подвалили! — раздался голос Ивана Ивановича, наблюдавшего в нескольких шагах эту сцену. Сдерживая биение сердца, я подошел к фазану и поднял его.

Если читатель вспомнит, что мне до этой охоты приходилось бить только перепелов и вальдшнепов, то может представить себе, что переиспытал я, держа в руке фазана! Он показался мне чрезвычайно тяжелым. Переливы же красок на перьях были настолько эффектны, что просто не хотелось оторвать глаз. 

Тут подошел Ястребов и взял из рук фазана. 

— Смотрите, какие шпоры! — сказал он, — как у старого петуха! Ему, по меньшей мере, года два-три. 

Действительно, шпоры были очень внушительные, так что, должно быть, порядком-таки доставалось от них смельчакам, решившимся вступать в бой с их обладателем. 

Налюбовавшись вдоволь фазаном, я тщательно уложил его в ягдташ и принялся заряжать ружье. 

От сильного волнения руки дрожали, и я порядочно провозился, пока окончил процедуру заряжения. 

— Однако, фазан достался вам не дешево! — сказал со смехом Иван Иванович, посматривая на мой костюм и руки. 

Тут только я обратил внимание на себя. Моя суконная куртка висела клочьями, а руки были покрыты царапинами, из которых каплями выступала кровь. 

Но я только посмеивался, поглядывая на фазана. 

Гектор, заметив, что ружье заряжено, поднялся с места и двинулся вперед. 

Пошли за ним и мы, державшись на этот раз ближе друг к другу. Собака, познакомясь с запахом фазана, металась по кустам, как угорелая, не обращая никакого внимания на уколы. 

Но я, признаться, мало следил за собакой, занимаясь больше лежащим в ягдташе фазаном. Часто останавливаясь, я взвешивал его на руке и любовался яркими перьями, видневшимися через ячейки сетки. 

Так проходили мы довольно долго. Ходьба по кустам порядочно-таки утомила меня, и только надежда встретить еще фазана придавала силы продираться сквозь заросли. 

— Стойка! Подходите скорее, Константин Петрович! — раздался вдруг сдержанный голос Ястребова. 

От неожиданности я даже вздрогнул. Осмотревшись кругом, я увидал в нескольких шагах от себя Гектора. Вытянув свой обрубок и повернув голову в сторону, он стоял, как статуя. Ни один мускул у него не двигался и только глаза, устремленные в одну точку, фосфорически светились. Одним словом, кобель переродился: во время стоек на мелкую дичь он, бывало, часто поворачивал голову в мою сторону, как бы приглашая подойти скорее. 

— Стреляйте вы, — ответил я. 

— Товарищ не заставил просить себя и тотчас же, подойдя к собаке, крикнул ей: — „пиль“! 

Собака подвинулась на несколько шагов и опять застыла, словно мертвая. 

Я не узнавал своего Гектора, — раньше он слушался приказаний с первого же раза. 

— „Пиль“! — крикнул я во все горло. Собака стрелой бросилась вперед, но ничего не выпугнула. 

— Удрал! — проворчал с неудовольствием Иван Иванович. 

Гектор, между тем, скрылся из вида и только по шороху в кустах было слышно, что он пиарит впереди нас. 

Через минуту шорох умолк. 

— Должно быть, стойка, — подумал я, и на удачу крикнул: — „пиль“!

В тот же момент, шагах в тридцати от нас, взвился ракетой фазан и, поднявшись над кустами, направил свой полет в сторону от места, где мы стояли. Иван Иванович промазал из правого ствола, но левым исправил дело, и фазан свалился шагах в шестидесяти. 

— Плохо дело! — промолвил товарищ после выстрела. — Почему? — удивился я.

— Видели, как упал фазан? Не камнем, а как будто бы сам опустился. Значит, не убит, а только сильно ранен, а раненого мудрено найти по этаким кустам. Вот досада, что ваша собака не приносит подстреленную дичь! 

— Все-таки поищем, — ответил я. — Гектор хотя и не приносит, а все-таки поможет найти. 

Около часа колесили мы вокруг того места, где должен был упасть фазан. Кажется, ни одна камышинка не осталась без осмотра, но раненная птица, словно в воду канула. 

Гектор же то подбегал к нам, то удалялся в кусты. 

— Ну его к Богу, фазана-то! — сказал, наконец, Иван Иванович. — Пойдемте лучше к реке и отдохнем! Тут вправо будет сейчас дорога, по которой до Кумы несколько шагов. 

Я не противоречил. Мы оба устали до невозможности, обливались потом и едва переводили дух. 

Выкурив по папироске, двинулись по направлению, указанному товарищем. 

Гектор явился ко мне после усиленного зова и я, дав ему выговор за непослушание, направился вслед за Ястребовым, белая фуражка которого мелькала в порядочном отдалении. 

Пройдя несколько шагов, я оглянулся, но Гектора и след простыл. Крики мои остались гласом вопиющего в пустыне. Махнув рукой и решив, что собака не пропадет, я пустился догонять спутника. 

Через несколько минут показалась дорога. По обеим сторонам её тянулись стены терновника, которые направо исчезали в отдалении, а налево упирались в группу деревьев, расположенных над рекой. В нескольких шагах стоял Иван Иванович, отирая платком вспотевшее лицо. 

— Пойдемте скорее под те деревья, да поваляемся немного, — сказал он, кивая по направлению к реке. 

Я обернулся, с намерением еще раз позвать собаку, но так и замер с полуоткрытым ртом. 

За мной шел Гектор, осторожно держа за крыло фазана. Увидя меня, он выпустил птицу и, севши около неё, умильно посматривал на меня, виляя своим куцым хвостом. 

Гектор раньше никогда не приносил убитую птицу, несмотря на все мои старания научить его этой премудрости. 

Не выдержал я и расцеловал моего кобеля! 

Тут подошел Иван Иванович и тоже начал хвалить и ласкать отличившуюся собаку. 

Очевидно, Гектор давно отыскал подбитого фазана и, видя, что никто не поднимает его, несколько раз выбегал к нам посмотреть, в чем дело. Заметив, что мы уходим, умная собака подхватила лежавшую птицу и понесла за нами. 

Я уверен, что, если б я умел воспользоваться этим случаем и проделал с собакой несколько опытов, нарочно не поднимая убитую дичь, как бы не находя, Гектор отлично выучился бы подавать. Но тогда мысль эта не пришла мне в голову, и происшедший случай не принес никакой пользы. 

— Вот привести в эти места господ, которые против поноски, живо бы переменили свое мнение! — рассуждал Иван Иванович, шагая рядом со мной к месту привала. — И убитую птицу не легко найти по этим тернам, а о раненой и говорить нечего: без помощи собаки она — пропащая для охотника. Решительно не понимаю, чего ради тратить целые часы на разыскивание убитой птицы, терять дорогое время и рваться о колючки, когда можно научить собаку таскать поноску! 

— Да, — согласился я, — наверное, противникам поноски не приходится охотиться по подобным местам, иначе они переменили бы свой взгляд на поноску, которую считают не необходимой принадлежностью каждой порядочно дрессированной собаки, а излишнею роскошью. 

— Удивляюсь этим господам, — продолжал спутник. — Положим, что им не приходится бывать в подобных дебрях, но ведь везде встречается что-либо подобное. Ну, скажите на милость, что за удовольствие, например, самому лезть за убитой птицей в болотную грязь, с опасением провалиться в трясину, когда то же, но гораздо скорее и почти без всякого риска для себя, может проделать собака! Да и на чистом месте, например, в траве, наверное, пропадет не мало дичи, которую не удалось положить на месте. 

Разговаривая в этом духе, мы подошли к реке. Дорога полого спускалась к воде и была покрыта следами рогатого скота. Как видно, тут был водопой. Дальше, в обе стороны, берег поднимался от воды, по крайней мере, на сажень. Противоположный, правый берег был значительно ниже. Ширина реки в этом месте не превышала пяти саженей. Выбравши более тенистое дерево на самом берегу, мы сняли свою амуницию и, подложив сумки под головы, растянулись на золотистой травке. 

Было около трех часов. Солнце порядочно-таки припекало. Несмотря на близость реки, жара давала себя знать. На другом берегу раздавались веселые женские голоса, все ближе и ближе приближающиеся к реке.

Через несколько минут у реки показалось несколько девок, на перегонки бежавших с плетеными корзинами в руках. Увидя нас, они как будто смутились и остановились в нерешимости, но потом, узнав, вероятно, Ивана Ивановича, подошли к реке и, зачерпнув воды кубышкой, привязанной к длинной палке, стали по очереди пить.

— Здорово, девки!—приветствовал их товарищ. — Здравствуйте! — ответили некоторые, но большинство, закрывшись рукавами сорочек, захихикало.

— Что, виноград режете?

— Да, вон в энтом саду,—объяснила одна, указывая в ту сторону, откуда за минуту перед тем появилась вся толпа. 

— Чтоб догадались принести нам хоть несколько кисточек.

— А нешто, правда, хочете? — раздалось в ответ сразу несколько голосов. 

— Когда б не хотели, не говорили бы. 

Тотчас же одна из девушек схватила корзину и скрылась в кустах. Оставшиеся сделались смелее и уже сами принялись за расспросы о результатах нашей охоты, остря над нашими исцарапанными лицами и изодранными костюмами. 

— Эх, девки, что наша работа! Вот вы посмотрите, как они работали, инда пот кровавый прошиб! — зубоскалила одна, намекая, очевидно, на покрывавшие нас царапины. 

— А на одежду-то глядите, — продолжала другая, —ровно стая собак драла их. 

И остроты эти покрывались дружным гоготаньем всей компании.

Товарищ мой отшучивался, как умел, я же только улыбался, любуясь рослыми, краснощекими красавицами, одетыми в яркие костюмы. 

Вскоре вернулась ушедшая девушка, неся в корзине виноград. 

— Ловите, — крикнула она нам и перебросила одну кисть через реку. Кисть благополучно опустилась на траву, только несколько ягод отскочило от неё в сторону. Вторая кисть, ударившись о край берега, полетела в воду. 

— Эх, тетеря, разве так бросают! — крикнула подруге одна из девок и, схватив громадную кисть, так удачно швырнула ее в нашу сторону, что она влепилась прямо в грудь Ивана Ивановича, оставив большое пятно на тужурке. 

Последовал взрыв гомерического хохота и все девки, подбежав к корзинке, открыли по нас канонаду виноградом. 

Не знаю, чем бы кончилась вся эта история, если бы вдалеке не раздался мужской голос. 

При первых же звуках этого голоса девушки поспешно схватили корзины, осторожно перебросили на нашу сторону оставшийся виноград и засверкали пятками по направлению к раздававшемуся голосу. 

— Правда, что сороки! — говорил улыбающийся Ястребов, подбирая уцелевшие кисти винограда. 

Я, признаться, был несколько обескуражен. Мне, проведшему всю жизнь в городе, было как-то не по себе после происшедшего эпизода. 

Ястребов, как видно; заметил, какое впечатление произвело на меня случившееся, потому что перестал улыбаться. 

— Пожалуй, — продолжал он, — некоторые и найдут в поступке девушек что-либо предосудительное, но я, право, не вижу ничего дурного. Мне кажется, что какая-нибудь великосветская барышня, являясь полуобнаженной на бал и строя своим кавалерам глазки, поступает гораздо предосудительнее. Тут же ребяческая шалость без всякой безнравственной подкладки. 

Я не возражал Ивану Ивановичу, так как рот мой был занят виноградом. Сочные, сладкие ягоды приятно освежали пересохший рот. 

— Ну и виноград! — хвалил я, уплетая за обе щеки черные ягоды. 

— Э, помилуйте! — ответил Ястребов, — это что за виноград! Вот если б вы попробовали лучшего здешнего сорта, тогда узнали бы, каким бывает хороший виноград. Этот виноград, что мы с вами едим, употребляется почти исключительно на выделку вина и очень груб сравнительно с другими сортами, десертными, которые имеются у некоторых, более зажиточных крестьян Вот тот виноград действительно прелестный. 

— Интересно знать, почем продается здесь виноград? — полюбопытствовал я. 

— Если будете покупать немного, то заплатите копейки по две за фунт, а пудами гораздо дешевле. Случается, что довольно порядочный виноград можно купить по пятидесяти копеек за пуд. 

— Неужели? Ведь это почти даром! 

— Что ж поделаете, когда сбыта нет! Вот в Прасковее виноград дороже, потому что оттуда его везут и в Ставрополь, и в Георгиевск, и на минеральные воды. А здесь покупателями являются только свои же мужички из беднейших. Нагрузив телегу виноградом, они объезжают степные села и меняют там свой товар на пшеницу. Большинство же винограда перерабатывается в вино, которое хотя и продается дешевле грибов, в среднем не дороже рубля за ведро, но и то часто не находит покупателей. В последнее время многие начали перегонять все свое вино в спирт, находя это гораздо выгоднее, чем отдавать его за бесценок. В следующий раз может-быть, пойдем пошляться на ту сторону. Там много виноградников, между которыми кое-где попадаются мазанки с железными трубами. Это и есть здешние винокуренные заводы, именуемые садовладельческими. 

Поболтав немного, мы тронулись в обратный путь. Иван Иванович повел меня вдоль реки, говоря, что так выйдем к известному ему месту, где он всегда встречал куропаток. 

Идти пришлось без дороги, что, впрочем, было не особенно затруднительно, так как между большими деревьями, окаймляющими берег, подлесок отсутствовал и проход был свободен. Противоположный берег зарос кустарником, сменявшимся в иных местах виноградными лозами, которые кое-где подступали к самой воде. В садах шла деятельная уборка винограда. Поминутно слышался звук голосов, а часто виднелись работницы, наполнявшие корзины виноградными гроздями, срезываемыми с лоз короткими, кривыми ножами, несколько напоминающими большие серпы со сломанными концами. 

Местами к реке спускались тропинки и по ним сбегали люди, жадно припадая к мутной воде Кумы. 

— Неужели вода здесь всегда такая грязная? — спросил я товарища, глядя на желтоватую реку. 

— Бывает и грязнее, а прозрачной делается только зимой. Видите, речушка небольшая, а ею поятся десятки тысяч скота и орошается почти столько же десятин земли. Вблизи каждого селения чуть не на, каждом шагу встречаются отводные канавы, которые потом опять выводятся в реку. Поневоле часто вместо воды получается какая-то жидкая кашица, наполовину разбавленная глиной! 

Скоро деревья сразу прекратились. Перепрыгнув глубокую канаву, мы очутились на обширной поляне, поросшей мелким папоротником, камышом и диким овсом. 

Я осмотрелся, думая увидеть мельницу, но она, оказалось, была впереди нас и скрывалась за деревьями, окружающими поляну. 

— Вот здесь походим немного, да и до дому! — сказал Иван Иванович и стал к чему-то прислушиваться. 

Скоро до уха моего долетел какой-то скрипящий крик, повторившийся несколько раз сряду, с небольшими промежутками. 

— Вот они и куропатки! — весело вскричал товарищ и, взведя курки, пошел по направлению крика. Я последовал за ним. 

Однако куропатки оказались не так близко, как можно было предполагать, судя по крику. 

Прошло довольно времени, а хвост моего Гектора, выискивающего впереди нас, не изменял своего медленного, ритмического движения. 

Вот-вот ожидаешь встретить птицу. Ну, думаешь, наверное, перед этим камышом собака сделает стойку, — место кажется таким хорошим, что будь я куропаткой, непременно укрылся бы там! Но не тут-то было, — прошли чуть не с десяток подобных мест, а желанных куропаток все нет, как нет. 

Показалось и чистое место, поросшее редкой травкой.

— Ну, куропатки не так глупы, чтоб отсиживаться здесь! — невольно думаешь, глядя на Гектора, обшарившего камыши и направляющегося труском к этой плешине.

Вдруг обрубок моего пса приходит в быстрое движение, поиск делается энергичнее, и собака на мгновение останавливается, вытянувшись в струну. Потом, без всякого приказания, Гектор начинает медленно подвигаться вперед, осторожно переступая с ноги на ногу. 

Прошли за ним несколько десятков шагов и мы. Бегут, не остановятся! — промолвил Ястребов, — стреляйте вы.

С этими словами он крикнул собаке. Та бросилась стрелой, и шагах в двадцати снялся гурт куропаток. Одна птица отделилась в сторону, и я выбрал ее себе жертвой. Прицелился тщательно, нажал на собачку, и серая птичка без движения хлопнулась на землю. Иван Иванович также вышиб из гурта одну птицу, со второго же ствола промахнулся, так как стрелял далеко.

Я же совершенно забыл о существовании другого ствола и вслед за выстрелом побежал к убитой птице, около которой лежал уже мой Гектор. 

Вообще в первые охоты на Куме я был еще настолько горяч и неопытен, что редко пользовался левым стволом, а иногда даже стрелял из обоих стволов разом, почему редко возвращался с охоты без боли в правом плече. Иногда же так сильно отдавало, что доставалось порядком-таки и зубам. 

— Идет дело! Вот уже и другой славный выстрел! — похваливал меня Иван Иванович, не знавший истории моего первого выстрела. 

Между тем потревоженный выводок опустился шагах в двухстах, около опушки поляны, на ровном, чистом месте. 

Заряжая ружья, мы условливались еще раз попытать счастья над усевшимся гуртом. Но намерение наше не осуществилось. 

Едва только мы успели зарядить ружья, как из-за деревьев показался человек в местной крестьянской одежде, с ружьем в руках, и направился медленным шагом к усевшимся куропаткам. Собаки не было видно, но в руках у охотника белелся какой-то четырехугольный продолговатый щит, которым он прикрывал себя со стороны куропаток. 

— Эх, чёрт возьми, подвернула нелегкая кобылятника! — выругался Иван Иванович, увидя показавшегося охотника. 

— Что такое? — спросил я, не понявши в чем дело. — Кобылятник! — повторил товарищ. — Видите, у него в руках холст, натянутый на раму: это и есть так называемая кобылка, с которою он подбирается под куропаток.

Охотник, между тем, все подвигался вперед, повременим останавливаясь и прикладывая свое лицо к самому полотну. Куропаток нам не было видно, но товарищ объяснил, что птицы, завидя приближающуюся кобылку, не улетают, а, вытянув головы, с любопытством всматриваются в нее.

Минут через пять крестьянин остановился и, поставив свою машину на одно из коротких ребер, опустился на колено. 

— Ишь, негодяй, стрелять приготовляется! — не утерпел Ястребов. 

Почти в тот же момент раздался выстрел и куропатки поднялись шагах в пятнадцати от кобылки. 

— Пойдемте посмотрим, что он убил, — обратился ко мне Ястребов. 

Я с удовольствием согласился, так как первый раз видел такой оригинальный способ охоты и мне захотелось рассмотреть поближе устройство кобылки. Да и результат выстрела тоже интересовал меня. 

Охотник в это время скрутил стоявшую перед ним кобылку в трубку и направился к месту, где сидели куропатки. 

— Ну что, Фома, как дела? — опросил Иван Иванович охотника, когда мы подошли к тому на несколько шагов. 

— Да что, барин, плохо! подбил только тройку, — ответил он, указывая на лежащих перед ним трех куропаток. 

— А тебе бы все по десятку хотелось! — проговорил сердитым тоном Ястребов.-Смотри, брат, бросай кобылку, а то добра не будет! Сколько раз я говорил тебе, что с кобылкой охота воспрещена, за нее штрафуют, а ты все-таки продолжаешь! 

— Да что поделаешь, — отвечал виноватым тоном охотник, оказавшийся крестьянином нашего села, — рад бы бросить, да никак нельзя. Ты сам знаешь мои достатки, а ведь семья большая, нужно всех одеть, обуть, да накормить, а работник-то я один! Вот подобьешь несколько штук куропаток, да продашь хоть по пятаку — вот на соль, да на нефть и есть! А не продашь, так и дома съедят; после сухого хлеба да винограда оно и хорошо, особенно ребятишкам. 

Я в это время был занят рассматриванием кобылки. Кобылка состояла из двух сшитых кусков толстого белого холста, принявшего от долгого употребления грязный цвет. Ширина полотна была аршина полтора, длина же немножко более двух. Посредине было проделано отверстие, назначенное для выслеживания дичи и для вкладывания ружья во время прицеливания. По двум коротким сторонам четырёхугольника были приделаны палки пальца в два толщиною. Такая же палка, но более длинная и толстая, с желобками на концах, вставлялась по средине, между крайними палками, перед тем, когда кобылку надо было употребить в дело. Назначение её — натягивать холст и, вместе с тем, служит ручкой, за которую охотник держит кобылку во время подхода к дичи. Когда кобылка не нужна — длинную палку вынимают, холст свертывают и в таком виде снасть теряет свою громоздкость.

— Много-ли приходится убивать? — полюбопытствовал я у крестьянина.

— Да как случится. Иной раз, при удаче, и штук до двадцати ухлопаешь в день с трех-четырех выстрелов. 

— Вот и поди с такими архаровцами! — обратился ко мне Иван Иванович. — И заметьте, — продолжал он, — что эти истребители дичи перебивают такую массу её, не тратя много времени на охоту. Вот хоть бы Фома, например. Копается он в своем винограднике или огороде и видит, что невдалеке опустились куропатки. Тотчас же бросает он работу, хватает свою фузею и кобылку, которые всегда у него под рукой, и через несколько минут, уложивши из гурта несколько птиц, опять принимается за прерванное дело. Спасибо еще, что сбыта почти нет, иначе о дичи осталось бы одно только воспоминание. Тогда разные Фомки превратились бы в завзятых охотников-промышленников и в несколько лет выбили бы все до последнего пера. Правда, Фома?

— Да, кабы за куропатку давали бы хошь по гривеннику, хорошее было бы дело! Скоро можно было бы поправиться с хозяйством. 

Солнце уже наполовину спряталось за горизонт и мы втроем двинулись по направлению к селу. 

Кое-где раздавался крик куропаток, фазаны же молчали, словно заснули или вымерли. Порой над головой пролетали вороны, возвращающиеся из степи на ночевку в сады. 

— Ну, а как твои вентеря? — спросил Ястребов у Фомы. 

Тот в смущении полез в затылок.

— Чего чухаешься, отвечай!

— Не займуюсь я ноне вентерями, барин! — отвечал он запинаясь.

— То-то же, смотри! Уж кобылка куда ни шло, а вентерь оставь. Уж заходи, я, пожалуй, тебе и пороху дам, но если поймаю с вентерем, то не прогневайся — и вентерь изрежу, и тебе не сдобровать! 

— Что ты, барин, как можно! Давно сказал, что не буду, ну, значит, и шабаш. Вот все думаю свой вентерь приспособить для рыбы. 

— И отлично сделаешь, — одобрил Ястребов. 

— Видите, — обратился потом он ко мне, — приходится принимать на себя полицейские обязанности. Полиция так завалена работой, что ей не до того, чтобы следить за нарушением охотничьих законов. Вот и следишь сам, действуя то убеждениями, то угрозами привлечения к ответственности. На кобылки я почти рукой махнул, но вентеря надеюсь скоро окончательно вывести из употребления. Теперь их расставляют очень немногие, да и то тайком. 

Я не имел никакого понятия о вентере и попросил у своего спутника объяснения. 

— Вентерь — это не что иное, как сетка, имеющая форму мешка, постепенно суживающегося, — начал он свое объяснение. — В средину его вставляется несколько обручей, придающих мешку форму конуса. Конус этот бывает различной длины, иногда сажени две. Вентерем у нас ловят во всякое время года, но преимущественно зимой, когда выпадет снег. Обыкновенно около кустов утаптывают снег и, притрусив его соломой, расставляют вентерь в таком положении, чтобы обручи стояли перпендикулярно к земле. В вентерь и около него насыпают несколько горстей пшеницы. Голодные куропатки, соблазненные лакомым кормом, залезают в сетку, которая, благодаря особенно устроенному приспособлению, падает и часто накрывает собою целый выводок, штук в двадцать-тридцать. Можете себе представить, какое опустошение произведет один вентерь в снежную зиму!

За разговорами мы и не заметили, как подошли к селу. Было уже довольно темно и почти во всех окнах виднелся свет. В некоторых хатах крестьянские семьи сидели за скромным ужином. На улице кое-где раздавались веселые песни возвращающихся из садов работниц. 

Я пригласил Ивана Ивановича к себе попить чайку, и скоро мы, сидя за весело шумевшим самоваром, вспоминали эпизоды минувшего дня и строили проекты для будущих охот. 

II

После этой охоты мы с Ястребовым частенько-таки предпринимали экскурсии и скоро я основательно ознакомился с окрестностями селения верст на десять в окружности. 

Охота с легавой не прекращалась и зимой, хотя тогда приходилось бить не столько птицу, как зайцев. 

Первая зимняя охота едва не окончилась для меня трагически.

Дело было на Рождественские праздники. Дня три бушевала метель. Нельзя было выйти из дома. Около изб намело целые горы снега, так что невозможно было пройти к соседнему дому, не рискуя провалиться по макушку в сугроб рыхлого снега. На дворе в двух шагах не было ничего видно. Как будто бы целый легион бесов вырвался из ада и в бешеной пляске вздымал снег, наполняя им все видимое пространство. Заунывный звук большого церковного колокола, гудевшего не переставая днем и ночью, выматывал всю душу. Звонили, чтобы дать возможность путнику ориентироваться в этом аду и добраться до жилья. Заблудившемуся проезжему грозила неминуемая смерть. После подобных метелей всегда находят замерзших людей.

Наконец, метель утихла, проглянуло солнышко и значительно потеплело. В девять часов утра термометр Реомюра показывал в тени минус три. Крестьяне выползли из своих хат и расчищали проход, отбрасывая от стен снег. 

Несколько дней, не видя ни души, кроме своего человека, я порядочно-таки скучал. Читать надоело, да и глаза болели. Хотелось промяться и подышать чистым воздухом, но идти было некуда, да и не с кем. Об охоте же я и не думал, предполагая, что в это время охота невозможна. Поминутно прислушивался я, ожидая, что вот-вот явится Иван Иванович, который не был у меня с тех пор, как разыгралась вьюга. 

— Хоть поболтать, — думалось мне, — все легче на душе станет!

Ожиданья мои оправдались. Раздался стук отворяющейся двери и в комнату влетел Ястребов, оживленный, веселый, розовый от мороза. На нем был охотничий костюм. 

— Собирайтесь скорее, Константин Петрович, идем! — крикнул он, протягивая руку, одетую в шерстяную перчатку местной работы. 

— Ну, куда идти в такую пору. За селом, должно быть, так намело, что и конному не проехать! 

— Не разговаривайте, одевайтесь, а то поздно будет! Если б было так, как говорите вы, то поверьте, что я, здешний старожил, не явился бы к вам с приглашением. 

Признаться, я без особенного удовольствия напялил на себя высокие валенки и короткий барашковый полушубок. Если б не боязнь обидеть товарища, я с большим удовольствием остался бы дома. 

— Чего дуетесь! — говорил между тем Иван Иванович. — Вот только выйдем за село и сейчас видно будет, какова дорога. Если пройти невозможно, вернемся. 

Позвав на всякий случай Гектора, мы вышли из дома. 

До конца селения пришлось идти по узкой траншее, одну сторону которой составляли стены хат, а другую— высокая груда отброшенного снега.

За селом оказалось не так страшно, как я предполагал. Снег лежал грудами только в канавах и около возвышений, в остальных же местах им была лишь слегка прикрыта почва, местами же виднелась совершенно оголенная земля. 

Около самого селения начали встречаться заячьи малики. 

— Ого! — не удержался я, рассматривая первый попавшийся след.

Иван Иванович загадочно улыбнулся и торопил меня идти скорее. В этот раз мы направились к той же мельнице, около которой происходила вышеописанная охота. 

Чем дальше, тем следов становилось больше и больше. Между заячьими встречались и волчьи, а в одном месте товарищ указал и лисий след. Апатию мою, как рукой сняло, и я так припустил вперед, что Иван Иванович едва поспевал за мной и начал умолять пощадить его старость. Около мельничных садов следов была такая масса, что казалось, будто здесь только что прошла громадная отара овец. 

— Откуда набралась такая туча зайцев? — удивлялся я. 

— Смотрите, не разочаруйтесь, — ответил Ястребов. — Зайцев не так много, как вы думаете. Не забывайте, что несколько дней была вьюга, стихнувшая только в эту ночь. Вот зайчишки и обрадовались хорошей погоде, повыскакивали на опушки и каждый из них наследил столько, сколько не наследят и несколько десятков овец. 

— Но посмотрите, ведь следы почти сплошные, значит, зайцев много. А ведь во время наших охот мы встречали их довольно редко. 

— Да, конечно, зайцев теперь гораздо больше, иначе я и не потащил бы вас. Вьюга выгнала из степи большинство зверя, вот он и привалил к Куме. Тут под кустами и защита надежная от ветра, и обильный корм. 

Выкурив по папироске, мы двинулись по опушке садов. Вся эта местность представляла собой ровную, белую поверхность. Только кое-где возвышались белые шапки засыпанных снегом кустов, да торчал уцелевший камыш. 

— Ну, держитесь, сейчас будут зайцы! — предупредил меня Иван Иванович. 

Гектор бежал впереди, шагах в семи. Опасаясь, как бы он не пугал зайцев, я поминутно сдерживал его порывы продвинуться вперед. 

Вдруг в стороне, шагах в десяти, из-под куста выскочил косой и, заложив уши на спину, стрелой полетел в степь. 

Вскинув ружье, я выстрелил — заяц только ускорил бег. Выстрелы Ястребова еще более напугали косого и он скоро скрылся из вида. 

— Не робейте, Константин Петрович, удача будет! — утешал себя и меня Иван Иванович. 

Не успели мы отойти от этого места шагов на сотню, как Гектор, пробегая мимо куста, вдруг вытянулся и стал, упершись мордой в куст. 

— Неужели заяц? — подумал я и подошел к собаке вплотную. 

Шагах в трех от меня поднималась группа кустов, осыпанных снегом. Кругом была, как будто бы нарочно, протоптана заячьими ногами узенькая дорожка. 

Сколько я ни всматривался в куст, не мог заметить ничего, похожего на зверя. Собака продолжала стоять. Когда по моей команде она бросилась с места, то с противоположной стороны метнулся заяц. Но не успел он сделать и десятка скачков, как перевернулся через голову и растянулся без движения, сраженный моим выстрелом. 

— А что, не правда ли я сказал, что будет успех? — говорил, подходя ко мне Ястребов. — Хотя и степнячек попался, а все-таки не дурной зверь.

Дело в том, что на Куме попадаются зимой зайцы двух видов: одни побольше ростом и со светло-серой шерстью, переходящей на брюхе в совершенно белую; другие — меньше ростом и темно-серого окраса, становящегося немного темнее в нижней части туловища. Первые носят у местных жителей название „луговых“, так как плодятся и, вообще, проводят всю жизнь в лугах и садах, раскинутых по берегам реки, вторые же зовутся „степными“, ибо их загоняют к реке только сильные вьюги и отсутствие корма в степи, служащей им постоянным местопребыванием.

С понятным чувством гордости подвязал я зайца. Это был первый, которого я убил в том году. 

— Посмотрите, Константин Петрович, где сидел шельмец! — сказал мне Иван Иванович, указывая на куст, из-под которого выскочил заяц. 

Под кустом оказалось логовище, состоявшее из углубления в снегу, дном которого служила земля. Дыра по размеру как раз такая, что в ней могло поместиться туловище убитого зверя. 

— Ишь, какую конуру смастерил себе! — продолжал товарищ, — и не увидишь его! Вот точно также и в степи. Идешь, бывало, осматриваясь по сторонам и не видишь ничего, кроме чистого снега. Вдруг почти из-под ног выныривает зайчишка и пускается на утек. Часто от неожиданности и выстрелить-то не успеешь. Всматриваешься и видишь перед собой дыру. Оказывается, что косой сидел весь в этой дыре, заложивши уши за спину. Как тут его заметишь! 

Мы потянули дальше. Не прошло и получаса, как Гектор опять стал над кустом. 

— Ну, теперь ваша очередь! — крикнул я Ястребову. Тот побежал к собаке.

Не знаю, от моего ли крика или от шума шагов бежавшего, но только заяц вырвался из-под стойки. Раздались один за другим выстрелы Ястребова, но косой приударил даже как будто бы скорее, вздернув после второго выстрела задом. 

Гектор пустился вдогонку за беглецом. Крики мои не повели ни к чему, и через минуту и заяц, и собака сразу исчезли из глаз посреди поляны. 

— Вот тебе и удача! — негодовал между тем Иван Иванович, заряжая ружье. — Что за чертовщина, кажется, и выцелил верно! 

Но я не стал разбирать с товарищем причин его промаха. Меня заинтересовало исчезновение собаки, сразу скрывшейся на совершенно ровном и чистом месте.. Не в землю же она провалилась! 

Направившись по следам, я не заметил ни шерсти, ни крови. Как видно, зайца даже не зацепило. 

Скоро мое недоумение разъяснилось. Оказалось, что поляну прорезывала не широкая, но довольно глубокая канава. Издалека она не была заметна, так как сливалась с общей скатертью снега. По дну канавы шли следы собаки и зайца.

Я начал звать Гектора, но он не являлся. Тут подошел Иван Иванович, и мы решили подождать, пока собака вернется, устав гонять зайца. 

Посидели, покурили, поболтали, а Гектора все нет, как нет. 

Пришлось идти на розыски. Я, пожалуй, и не сделал бы этого, но боязнь, как бы собака ни попала в один из капканов, которые здесь ставят на волков и лис и часто забывают снимать на ден, заставила меня не пожалеть ног. 

Но искать пришлось не долго. Минут через пять ходьбы мы заметили в канаве, за поворотом, Гектора, сторожащего зайца, который лежал перед ним, вытянувшись во всю длину, вдоль канавы. 

— Что за пропасть! — удивился мой спутник, — кажется, и не зацепил его, а он лежит без движения. Не собака же, в самом деле, поймала его! 

Заяц оказался прекрасным экземпляром луговика. На вес он казался раза в полтора тяжелее моего. 

Как тщательно мы ни рассматривали зверя, — нигде не заметили раны. Дома же, при обдирании шкурки, как-то забыли исследовать причину смерти косого, и Иван Иванович потом шутил, говоря, что заяц пал не от ран, а сделался жертвой собственного страха. 

Как бы то ни было, а у нас была уже пара косых, и мы бодро зашагали на дальнейшие поиски. 

Местами встречались и куропатки. Еще издали их можно было заметить на белой поверхности снега. Сидели они большею частью кучами, в небольшом расстоянии друг от друга, и разгребали лапами снег, чтобы добыть из-под него корму. Издали птицы казались какими-то неподвижными серыми комками. Но эти комки, при нашем приближении, приходили в движение, снимались и перемещались на другое место, не подпуская на выстрел. Так нам и не удалось в эту охоту воспользоваться ни одной штукой. 

Зато зайцев была масса. Часа через четыре у меня уже болтались три штуки. Товарищу на этот раз повезло меньше и он заполевал только пару. 

Зайцы порядочно-таки оттянули плечи, а тут еще приходилось ходить по снегу в зимнем одеянии. Все это порядком-таки утомило меня, и я едва волочил ноги. Кажется, если б в эту минуту выскочил заяц, — нарочно не стрелял бы, чтобы только не навешивать на себя лишней тяжести. Наконец, мне стало совсем невмоготу. 

— А что, Иван Иванович, не пора ли пошабашить? Тот согласился, и мы решили возвратиться кратчайшим путем, вдоль реки, к которой и направились. Ближе к реке местность изменялась. Низкорослые, стоящие в одиночку кустарники сменились густым, высоким терновником. Здесь осенью попадались фазаны, да и теперь встречалось немало следов, ясно выделявшихся на гладкой поверхности снега. Местами снег был разрыт до самой земли и лежал фазаний помет. Но Гектор не обращал на все это никакого внимания. Очевидно, фазаны здесь копались давно.

Но вот в одном месте кобель полез с дороги в чащу. Присматриваюсь и не вижу никакого признака близкого присутствия фазана. 

Между тем по облетавшему с веток снегу видно, что Гектор усердно ищет. Вдруг один из кустов содрогнулся, снег с него осыпался и с того места с треском взлетел фазан. 

Приложиться было делом мгновения, и бедный красавец грохнулся вниз головой неподалеку от места взлета. 

Вообще фазан красивая птица, но в зимнем оперении, ярко выделяющемся на белом фоне снега, с ним, по красоте, не может, кажется, сравниться ни одна птица. Уж мне, казалось, давно следовало бы привыкнуть к ним, но я не мог опустить в ягдташ убитую птицу, не полюбовавшись ею. 

Двинулись дальше. Вот уже и река. У самого спуска виднеется какой-то цилиндр, занесенный снегом. Подойдя ближе, можно рассмотреть, что цилиндр состоял из пучков камыша, связанных вместе и врытых концами в землю. С одной стороны, в этой загородке был сделан проход, величиной с небольшие ворота. 

При нашем приближении из этой загородки выскочили две шершавые собачонки и с лаем бросились к нам. Но оскаленные зубы моего осанистого Гектора навели на них такую панику, что они, поджав хвосты, метнулись назад и едва ли не сбили с ног какую-то фигуру, показавшуюся в проходе. Фигуру эту облекал красный балахон, из-под которого выглядывали желтые шаровары, спущенные поверх сапогов. Голову прикрывала высокая меховая шапка с поднятыми наушниками, позволявшими видеть громадные серебряные серьги, чуть не в четверть в диаметре, оттягивающие уши почти до самых плеч. Из-под шапки выбивались грязные, черные волосы, свешивавшиеся на не менее грязное, скуластое лицо. 

Одним словом — перед нами во всем блеске появилась степная красавица. 

Мы подошли к самому отверстию.

— Хозяин нет, скотин ходит! Хата-одна марушка и чичкиня! — залопотала калмычка, желая объяснить нам, что мужа её нет дома, так как он присматривает за рогатою скотиной, а в кибитке остались одни женщины и дети. 

Пространство, огороженное камышевою стеной, оказалось, служило двором для кибитки, помещавшейся посредине. Кибитка имела вид цилиндра, покрытого конусообразною крышей, и была покрыта издерганными кошмами, по-здешнему — полостями. Но обитатели, должно быть, не особенно надеялись на прочность этого покрова, так как накрыли всю кибитку связками камыша. Такие же связки лежали грудой и на дворе. Там же стояла и ветхая арба с привязанною около неё клячей, понуро опустившей свою бедную головушку. Больше на дворе ничего не было, если не считать собачат, забившихся в камыше. 

Верх кибитки был открыт и оттуда вился тонкою струей дым. 

Встретившая нас калмычка наложила охапку камыша и направилась к кибитке. Навстречу ей высунулось несколько полуголых ребятишек. Завидя нас, они с визгом нырнули внутрь кибитки. 

— Вот житье бедным! — невольно пожалел я обитателей конуры.

— Да, — согласился со мной Иван Иванович, — незавидное житье! Посади сюда непривычного человека, так он через неделю умрет. Калмыки же только постукивают зубами, да мечтают о теплых днях. 

Как ни хотелось мне осмотреть внутренность кибитки, но без хозяина было неудобно, и пришлось отложить на другой раз. Пока же мы присели отдохнуть около кибитки, на груде камыша. 

Рядом растянулся и Гектор, тяжело поводя боками. Ему, бедному, порядком пришлось сегодня потрудиться. Одного раненого зайца он гонял без передышки почти полчаса, пока не поймал его за шиворот. Я сначала хотел было запретить ему это удовольствие, но заметя, что умный пес гоняется не за всяким зайцем, а только за подраненным, решил, что это ничему не мешает, а даже и хорошо, так как подбитый зверь не пропадет. 

Кума была покрыта льдом; только кое-где, на перекатах, виднелись полыньи. Берега потеряли свою живописность. Деревья стояли оголенные, покрытые снежною пеленой, как саваном. Когда-то зеленая, непролазная чаща терновника выглядывала какою-то тощей, жалкой. Виноградников совершенно не было заметно, так как лозы еще в октябре и ноябре были зарыты в землю. 

Вечерело и начинало подмораживать. Уши слегка пощипывало. 

Хотя подниматься и не хотелось, но надо было идти домой. Плечо отчаянно ломило, а ноги отказывались повиноваться. Только протащившись некоторое расстояние, убедился, что ноги не совсем одеревенели. До села было довольно далеко, и я потерял надежду когда-нибудь дотащиться. Между тем мысль бросить зайцев и тем облегчить себя ни разу не приходила в голову. 

Странные люди эти охотники! Поставь в мое положение человека, не чувствующего страсти к охоте, — да он сто раз бросил бы, не задумываясь, не только дичь, но, пожалуй, и ружье! А тут усталый, измученный несешь на себе пудовую ношу, наперед зная, что не воспользуешься ни одной шерстинкой из своих трофеев, а сейчас же, по приходе домой, разошлешь по знакомым всю добычу. 

Иван Иванович был утомлен менее меня и шел немного в стороне, по кустам, в надежде отыскать фазанов. 

Вдруг впереди, на небольшой полынье, я заметил несколько двигающихся точек. Подхожу ближе, всматриваюсь — утки! 

Куда девалась и усталость! Сбросив ношу на снег, я стал подкрадываться к плавающим птицам, приказав собаке следовать сзади. 

Четыре великолепные кряквы, не подозревая опасности, весело плескались в реке, по временам погружая головы в воду и задирая кургузые хвосты кверху. 

Мне удалось подкрасться на выстрел. Дрожащие от усталости и волнения руки ходили ходуном, и ружье в них отчаянно плясало. Какие усилия ни употреблял я, чтобы верно нацелить, ничего не выходило. От боязни, чти утки слетят, не дождавшись выстрела, — даже пот прошиб, несмотря на мороз. Наконец, утвердив ружье на сучке, я выстрелил. 

Две птицы остались на месте, а остальные с кряканьем поднялись. Но мне не до слетевших, — бегу к оставшимся, из которых одна судорожно бьет крыльями. Но тут на опыте пришлось постигнуть смысл пословицы: „видит око, да зуб неймет“. Кажется, с берега и рукой подать до убитых птиц, но, во-первых, самый берег довольно высок, во-вторых, — лед не прочен. 

Пробую посылать Гектора, но он, присев на задние лапы, не двигается с места и только помахивает хвостом, да посматривает на лежащую дичь.

Стал я рассматривать лед. Хотя разглядыванье это и ничего не выяснило, но я начал убеждать себя, что лед довольно прочен для того, чтобы выдержать меня. Замеченные около полыньи волчьи следы окончательно заставили решиться лезть самому за утками, тем более что от берега до полыньи было не более десяти шагов. С берега лед, наверное, очень крепок, решил я, почему стоит только сделать несколько шагов и подтянуть к себе уток ружьем, — вот и дело в шляпе. 

Сказано — сделано. Цепляясь за высунувшиеся из берега корни деревьев, спускаюсь на лед. Лед не поддается. Делаю шага два-три, — ничего, как будто бы все обстоит благополучию. Передвигаюсь еще немного, лед только слегка потрескивает, но не оседает. Ступаю еще шаг и, не решаясь идти дальше, протягиваю к уткам ружье. 

Вдруг лед моментально обламывается, и я погружаюсь по грудь в воду, От неожиданности и холодной ванны дух захватило. Тело, погруженное в воду, начало колоть, как раскаленными иглами. 

Комичную фигуру, должно быть, представлял я в это время для постороннего наблюдателя, стоя с ошалелым лицом по грудь в воде, подняв вверх обе руки со сжатым в них ружьем! 

Не могу объяснить себе мотивов, которые руководили мной, но первым движением, как я несколько пришел в себя, было протянуть руку к уткам и выбросить их на берег. 

Гектор, между тем, жалобно выл, подняв вверх морду. 

Попробовал было вылезть на лед — не тут-то было! Не успел я, упершись руками о край льда, и до половины поднять туловища, как подпорка осела в воду и мне опять пришлось принять холодную ванну. 

— Ну, теперь, думаю себе, наверное, выберусь, до берега не далеко и лед толстый. Но едва я успел стать коленями на предательский лед, как он снова подломился, и я так бултыхнулся в реку, что вымочился до нитки и набрал полные стволы воды. 

Положение становилось критическим. Хотя до берега лед был проломлен, но самый берег отвесно поднимался на такую высоту, что положительно не было возможности взобраться на него без посторонней помощи. А тут одежда начинала леденеть. Хоть плачь! 

А Гектор продолжал надрывать душу своим жалобным воем. 

— Слава тебе, Господи! — раздается вдруг сверху голос Ивана Ивановича. 

Поднимаю голову и вижу, что мой товарищ с бледным, перепуганным лицом стоит и крестится, держа в руках шапку. 

— Чёрт бы вас побрал! — кричу я, раздосадованный этой сценой, лучше помогли бы выбраться? 

Кое-как, держась одной рукой за ружье, которое тянул к себе Ястребов, а другой хватаясь за выступы берега и корни деревьев, показался я на свет Божий. Гектор с радостным лаем бросился ко мне на грудь и старался лизнуть в лицо. Но мне было не до собаки. Зубы выбивала дробь. Одежда начинала все больше и больше леденеть. 

— Раздевайтесь скорее! — распорядился Иван Иванович. 

Я не прекословил, и через минуту, — с помощью товарища, остался в чем мать родила. Тело горело, как в огне. Но когда я надел сорочку, выжатую, на сколько было возможно, Ястребовым, то из глаз просто искры посыпались, и я проклял день своего рождения. Ничего подобного не испытал я ни раньше, ни после. Как будто бы все тело моментально превратилось в лед, даже дыхание прекратилось. Горло сжало, как железными тисками. Но Иван Иванович торопил, поспешно выжимая одну за другою все принадлежности моего костюма. Наступил страшный озноб. 

От холода просто корчило и я лишился способности говорить. 

Товарищ, между тем, покончив с моим одеванием, нацепливал на меня сумку и дичь.

Я отмахивался руками, желая выразить этим, что зайцев надо бросить, но он навесил-таки на меня эту обузу, говоря, что с тяжестью я скорее согреюсь. 

Некоторое расстояние протащился я, поддерживаемый спутником.

Все члены дрожали. Кажется, холод забрался в самую душу! Полушубок затвердел, как дерево, а на шерсти висели сосульки. Валенки превратились в ледовую массу. Остальной костюм был не в лучшем виде. 

— Скорее, скорее! — торопил Иван Иванович, — вот разогреетесь от ходьбы, тогда все, как рукой, снимет, а иначе — беда, придется пропасть. 

Я напряг силы и ускорил шаг и через несколько времени почувствовал, что начинаю отходить. Зубы перестали пощелкивать, в теле почувствовалась теплота и только ноги немилосердно ныли и знобили. 

Так доползли мы до дома. 

Тут добрый Иван Иванович начал ухаживать за мной, как нянька. Несмотря на то, что сам устал, он пожертвовал остаток сил на растирание меня спиртом. Растирание длилось до тех пор, пока все мое тело приняло цвет вареного рака. В заключение мой импровизированный доктор дал мне выпить винный стакан водки и уложил в постель, укрыв одеялом и всем теплым, что только мог отыскать в моей квартире. 

Голова моя начала кружиться; по телу разлилась приятная истома. 

— Скажите, Иван Иванович, почему вы говорили „слава Богу“, — видя меня барахтающимся в воде? — спросил я приятеля, вспомнив картину его появления. 

— Еще бы! Услышав ваш выстрел и через минуту вой Гектора, я подумал, что вы ранили себя. Я стремглав бросился по направлению раздававшегося воя и увидел вас живым и здоровым. Как тут не обрадоваться! 

— И дернуло же меня полезть за этими утками!

— Да, рискованный таки поступок. Вот, должно быть, большое спасибо скажет вам какая-нибудь лисичка. Ведь я совершенно забыл о ваших утках и не захватил их. 

Еще немного поболтали мы с Иваном Ивановичем. Я не помнил, как и заснул, не дождавшись, пока мой гость окончит чаепитие и уйдет. 

На другой день я проснулся с сильной головной болью. Все тело ныло и ломило, как после хорошей встрепки. Но к обеду, когда пришел проведать меня Иван Иванович, я на столько оправился, что стал уже строить с приятелем проекты будущей охоты. 

Дня через три опять можно было видеть за селом меня и Ястребова, направляющихся с Гектором в авангарде к заветной мельнице. 

Так в первое время и не обнаружилось никаких дурных последствий моего невольного купанья, но, спустя некоторое время, открылся сильнейший кашель, от которого я едва успел отделаться через два года. 

Много в эту зиму перебили мы с Иваном Ивановичем дичи. Били мы и фазанов, и куропаток, и уток, а о зайцах и говорить нечего, если б я сохранил все шкурки, то наверное их набралось бы на десятки шуб. 

Но человек так уже создан, что никогда не бывает вполне доволен настоящим. Местная охота начинала мне надоедать. Хотелось чего-нибудь более грандиозного, и я стал подумывать об охоте на крупного зверя. 

В низовьях Кумы, в камышах и болотах, водилось, по рассказам бывавших там, много всякого зверя и птицы. Говорили, что зимой там кабаны ходят целыми стадами, попадается не мало коз, волков, лисиц, диких котов, а по опушкам целые полчища зайцев и тучи фазанов. 

Вот на этих то местах сосредоточились все мои мечты и желания. Наконец, мечты мои осуществились и притом самым неожиданным для меня образом. 

К. П. Б—ский 

Поделитесь этой статьей в своих социальных сетях.