“Природа и Охота” 1898.8
Рассказ члена окружного суда
В один из длинных зимних вечеров мы, т.-е. я, Фёдор Степанович Круглов и Иван Дмитриевич Петров, сошлись у Владимира Семеновича Ахлестышева, члена окружного суда, такого же страстного охотника, как и мы. Он недавно был переведен к нам из Москвы. Прекрасно знал всех местных охотников и сообщал нам так много интересного, что мы просиживали с ним в беседах почти целые ночи.
И сегодня мы уже долго засиделись у него. Часы пробили половину второго. В уютном кабинете Владимира Семеновича стояли облака дыма от папирос и сигар.
— Да, в Москве складываются очень оригинальные типы преступников, эксплуатирующих благородную охотничью страсть, — продолжал говорить Владимир Семенович, глубже усаживаясь в кресло у письменного стола и затягиваясь ароматным дымом сигары: — помните ли вы, пять-шесть лет тому назад судился в Москве Петр Емельянов, обвинявшийся в покушении на убийство.
— Нет, не слышали, — промолвили мы в один голос.
Это поучительно, — протянул Владимир Семенович: — самое преступление, или покушение, принадлежит, действительно, к числу не совсем заурядных.
— Тем лучше, — промолвили мы опять в один голос. —Рассказывайте.
— Извольте… С тем большей охотой я вам расскажу, что рассказывать-то мне придется очень мало, а слушать вам довольно много.
— Это каким образом?
— Очень просто. Сейчас увидите, или лучше, услышите. Шесть или семь лет тому назад, осенью полицейскому уряднику одного из уездов Подмосковья двое охотников доставили в глубоком обмороке человека, в охотничьем платье, с ног до головы покрытого болотною тиной, и вместе с ним другого человека, чрезвычайно странного, который то нервно смеялся, то вдруг переходил в угрюмое настроение, хватался за голову, махал руками и бормотал: „я о себе объявлю, если хотят!“ Увидав урядника, он схватил его за руки и, потрясая их, кричал: „берите меня, я его убийца!“ Затем он несвязно говорил что-то об убытке в 500 рублей, о ребрах карасем, о перелякой степи, о ногах в размете. Человек этот оказался сыном губернского регистратора, Петром Емельяновым; но добиться от него чего-либо о деле, вследствие сильного нервного припадка, не удалось. На все расспросы он махал руками и твердил: „карасем!“ По осмотру его, при нем в кармане дырявых брюк найден кусок черствого хлеба, окурки, видимо, подобранные на улицах, и разбитые пистоны.
Объяснения свидетелей, т.-е. охотников, доставивших этот судебный материал, были выслушаны и записаны. После нервного параксизма Емельянов был заключен под стражу, а больной помещен в „приемный покой“.
— Что же больной показал, когда пришел в чувство, — прервал я Владимира Семеновича.
Погодите, погодите! больной пришел в чувство, на допросе, разумеется, дал показания, но в моей передаче они вышли бы или длинны и фальшивы, или коротки и безинтересны, а вот извольте послушать следующее:
„Началось следствие. На расспросы судебного следователя Емельянов собственно по делу решительно отказывался давать какие бы то ни было показания, но он охотно рассказал свою биографию. Емельянов оказался человек образованный, по крайней мере, он вышел из первых курсов, одного из высших учебных заведений. Причиною выхода была привязанность к одной особе, оказавшейся „женщиной“, а не „девушкой“. Это повлекло за собою беспросыпную „горькую“, и окончательно сбившись с пути, без всяких средств к жизни, Емельянов попал на Хитров рынок. В вертепах его разврат и нравственный, и физический захватил несчастного своими одуряющими волнами. Он стал заниматься сначала писанием разных жалоб и прошений в суд у Иверской часовни; тут же стоял с рукою, когда не было клиентов. У часовни мученика Пантелеймона на Никольской, по ночам, когда свозят сюда из деревень болящих, страдающих разными нервными припадками, преимущественно кликуш, он дерзко выпрашивал подаяния, угрожая усилением болезни несчастных. В праздничные дни он был обычным завсегдатаем Трубной площади, где продавал краденых собак. Искусство воровать собак он довел до виртуозности. Никто лучше не знал охотничьих и комнатных собак в Москве, как Емельянов. Он знал не только фамилии владельцев, но и клички собак. Надо удивляться громадной способности этого опустившегося человека, погрязшего в разврате, ослабленного ужасною жизнью, носить в своей памяти этот нескончаемый свиток всевозможнейших кличек. Ходили по Москве слухи, что где появится Емельянов, там все собаки выбегают и идут вслед за ним. Как уводил кобелей на пустующую суку этот мастер своего дела, — я был лично свидетелем. В подвалах вертепов Хитровского рынка не один десяток кровных собак томились месяцами, пока не угонялись подальше в провинцию. Не один чампионат познакомился с грязными клетями этого ужасного гнезда в Москве, что именуется Хитровым рынком.
Благодаря этим собакам Емельянов имел обширный круг знакомых в среде собачников, занимающихся перепродажею ворованных собак в провинцию. Как подсобное занятие, наш пропойца занялся службою некоторым охотникам, сопровождая их на охоту. Узнает он, например, на Трубе в трактире, что в таком-то уезде, на таком-то болоте высыпки бекасов, — сейчас к знакомому охотнику со своими услугами и красноречиво опишет болото, „характер местности, где дичь водится“, как говорится в наших охотничьих уставах, хотя сам ни разу там не бывал. И все это изобразит вам складно, безукоризненным стилем, и со степенным видом согласится за „ничтожный гонорар“, как он любил выражаться, свести вас в это „охотничье эльдорадо“, из которого он только-что прибыл. И желает то он он с вами ехать не по чему другому, как потому, чтобы „истинный охотник“, а он „в душе артист“ и любит созерцать, как „окаменеет собака в картинной стойке“, как застынет она, „словно изваянная“, и прочее, и прочее.
И всегда находились охотники, которые доверялись ему, увлекаясь его красноречием: очень подкупала образованная речь этого бесстыдного пропойцы“.
Вот все, что было установлено о личности подсудимого, отчасти его личными показаниями, отчасти показаниями свидетелей. Это действительно — язва русской охоты, распространяющая свою заразу из столицы, этого центра охотничьей жизни, на всю провинцию. Против неё мы сочиняем законы, но ими едва ли мы оградим себя, пока не будут оздоровлены те гнезда, в которых ютится, поддерживается и поощряется разного рода порок и преступления. И вот этот подсудимый на допросе совершенно отказался дать показания по делу, но выразил желание изложить на бумаге то, что считает он нужным представить суду и присяжным заседателям. Прелюбопытно изложил подсудимый свои признания.
Владимир Семенович выдвинул ящик письменного стола и бережно достал тетрадку. Мы так и впились в неё глазами. Ваше любопытство было разожжено. Мы горели нетерпением узнать, что сделал этот закалившийся в среде столичных отбросов человек.
Владимир Семенович прочел:
„Я всегда терпел приятельские замечания и советы относительно собак, проводимых мною на Трубу для продажи, но когда Викентий Осипович Батистов (так звали потерпевшего, — пояснил Владимир Семенович: „он был учителем гимназии и премилый человек; я знал его лично) —публично, на Трубе, перед всеми борзятниками объявил, что у продаваемых мною борзых ребра карасем, степь перелякая, ноги в размете, уши не в откладе, что все то выборзки, а не борзые, я был возмущен, решился при случае чувствительно отблагодарить Викентия Осиповича и начал лелеять эту мысль. Я замечал, что скрытое негодование дает гибкость и силу всем физическим и моральным способностям моим.
Кто знает сколько истинной страсти и неусыпного попечения стоило достать мне собак, которых я вывел на Трубу, и какой убыток нанес мне этот Батистов, вышибив у меня из кармана рублей 500, — деньги, на которые я твердо рассчитывал и которые вывели бы меня из тех вертепов, где я обретался,-а кроме того он навсегда принизил мой авторитет, как знающего собачника. Батистов уверял, что его отец, его дед и прадед были страстные псовые охотники и что он поддерживает благородную кровь их любимцев в своих собаках, и что у него такая знаменитая порода собак, что деды каждую собаку ценили на десятки дворовых девок, и даже целые деревни меняли! И такого туману напустил на охотников, что они ему и поверили. Не мог снести я этой обиды. Как, во всеуслышанье гаркнуть, на всю Трубу прокричать „ребра: карасем“ „степь перелякая“, „ноги в размете“! Нет, это кровная обида, это больше — это оскорбление чести моей. Кто такое Батистов?! — борзятник-самозванец, доморощенный, спортсмен! Не ему со старинною молодецкою удалью принять матерого на булат, не ему с блеском затравить выкунелую лисицу, цвелого русака! Не ему брать волков целыми взводками!
С парою белоглазых собачонок ему разве зайчишек травить в августе. Тот еще не псовый охотник, кто завел пару борзых. Когда Батистов быль псовым охотником? Он всегда больше любил охоту псарскую-ружейную, а не барскую псовую, в которою соединяются только богатые и благородные люди. Однако я подавил негодование.
Не многие хорошо стреляют бекасов, но Батистов,— надобно отдать ему справедливость, — тонко изучил полет этого долгоносика и мастерски стрелял его. Он не пропускал ни одной осени, чтобы не поохотиться на него. Это была его слабость.
Случилось, что в сентябре месяце я встретился с Викентием Осиповичем в Москве. Как я был рад его видеть! Пролет бекаса был в разгаре.
Я сказал ему: Викентий Осипович, что за счастливая встреча! Высыпки бекасов в —ских болотах громаднейшие. Старожилы не запомнят! Это настоящее Эльдорадо. Поедемте за „ничтожный гонорар“.
— Как! — вскричал Викентий Осипович, — на —ских болотах! Целое эльдорадо! Я в августе раз 6 ездил в общественные болота и ни одного бекаса на взял!
— Целое Эльдорадо!Целое Эльдорадо, а я ни одного еще!
— Целое Эльдорадо! Представь, а насъ уверяют, что бекаса нет нынче! — Целое Эльдорадо! Поедемте!
Я хотел сказать еще что-нибудь, но слова не говорились: мысль, что час отплаты, быть может, скоро настанет, пугала меня, и в то же время мне было приятно.
Не замедлю, не замедлю, — мягким голосом сказал Викентий Осипович и его темные большие глаза, и свежие изящно выгнутые в углах губы, и чистый лоб, и все его тонкое гибкое тело слились с выражением удовольствия на лице. Я невольно улыбнулся тоже, мы даже пожали друг другу руки и расстались.
Через три дня я вел Викентия Осиповича от лесной сторожки на болото, в лес.
Бекас еще не сдавался в чистые болота.
Был тихий, теплый день. Мы забирались в самую глушь леса. Кругом нас было все немо. Поднимались могучие ели, расстилался по земле зеленоватый мох.
Иногда деревья редели и показывалось сквозь кусты темное болото.
Батистов, сопровождаемый чистопородным пойнтером с сладкозвучным именем — Дюк-оф-Литель – Девоншир, шел весело и бодро. Викентий Осипович гордился своим пойнтером. И действительно, пойнтер легкого типа был хорош собою: пропорционально сложенный, со стальными мускулами, с прекрасною головою, элегантною шеей, костистыми, хорошо поставленными ногами, хорошо спущенными ребрами и коротким, хрящеватым, словно выточенным прутом, он обращал внимание знатоков и ценителей легавых. Я и продал ему этого пойнтера, выменяв его на московского сеттера у знакомого собачника в Петербурге. И кровей этот пойнтер, замечу, высоких, а о моем сеттере была публикация не важная: 10 рублей награды давали, кто приведет.
Мы шли молча. Лесная тишина, не располагала к разговору.
Началось зыбкое болото. Пухлый пласт земли опускался и подымался со всеми кочками, зарослями, деревцами. Это место было опасно. Глубокие прососы, наполненные зеленоватою массою, прикрытые мелкими травами, то тут, то там, виднелись опытному глазу.
Пойнтер Викентия Осиповича нашел дичь. Он вел страстным, могучим и красивым поиском и, протянув шагов сорок, замер в картинной и твердой стойке. Короткий свисток Викентия Осиповича, и собака была у его ног. Викентий Осипович вновь послал ее вперед. Опять картинные повороты, страстная потяжка и замирание на стойке.
Батистов смотрел на меня широко раскрытыми торжествующими глазами.
Действительно; работа собаки была безукоризненна. Взлетел бекас, изящным зигзагом скользнул в воздухе, поднялся кверху и, живописно кружась и серебрясь на солнце белою грудью, упал на мягкий, зеленоватый мох. Ветерок от выстрела слегка заволновал листочками ближайших деревьев. После выстрела собака не тронулась с места.
— Отличный работник! — сказал я, указывая на собаку.
Викентий Осипович радостно улыбался. Свежий румянец играл на белых щеках, над черною, густою бородою и бакенбардами.
— Какая жалость! Только крыло перешиб, — с грустью, — нежным выражением в тоне проговорил он, показывая мне бекаса, которого собака подала живым, не помяв ни одного перышка.
Я поспешил прикусить зубами теплое горло трепещущей птички.
— Что вы делаете? — воскликнул он, вытянув длинную белую шею, и физическое страдание выразилось во всей его фигуре.
— Советую делать это непременно.
— А кровь из живого тела? — наивно проговорил он с видимым отвращением.
— Теплая кровь—самый питательный напиток.
— Какая мерзость! — воскликнул он и остановился, видимо, испугавшись грубого звука своего голоса…
Пойнтер, зачуяв дичь, стал делать энергичные, грациозные повороты то в одну, то в другую сторону. Началась страстная, могучая, в меру поспешная и чрезвычайно осторожная подводка на далеком протяжении и мертвая стойка. Бекас снимается. Спокойствие и выдержанность собаки удивительны.
Работа пойнтера доставляла Викентию Осиповичу истинное наслаждение. Разгоряченное лицо его светилось кроткою улыбкою довольства. Он снял шапку. Крупные капли пота струились по прямому, чрезвычайно чистому лбу его. Блестящий взгляд, которым он смотрел на свою собаку и на трофеи, сияли гордостью и сознанием своего искусства.
— Славные болота! — сказал Викентий Осипович.
— Да, здесь бывают баснословно удачные охоты! ответил я.
— Для ходьбы способно: земля не очень сильно зыблется, — проговорил Викентий Осипович.
— Нужно остерегаться только: засосы есть, — предупредил его я.
— А бывали примеры, что попадались в окошки люди? — спросил он, видимо, недовольный, что нужно остерегаться.
— Охотники не попадали, а скот засасывался, — ответил я.
Мы незаметно подвигались к месту, где была целая полоса тинистой массы, засоренная сверху сухою травою, под которой была глубокая вода.
Пойнтер подвел верхом к нескольким коростелям, куличкам. Обилие дичи горячило Викентия Осиповича. Глаза его горели светлым блеском страсти, лицо сияло непрерывною восторженною радостью, красные свежие губы раскрылись от наслаждения.
Мы продолжали наш путь в поисках за бекасами. Мы прошли мимо целого ряда незаросших глубоких мест озера. Водяной цвет, перемешанный с хвоей и листьями местами колебался густою массою.
Пойнтер делал стойки. Викентий Осипович, не помня себя, прыгал с кочки на кочку за переместившимися бекасами.
Какое-то незнакомое мне чувство, не то удовольствия, не то ужаса холодом пробежало по всему существу моему, когда, очертя голову, обезумев от страсти, Викентий Осипович прыгал среди прососов…
Мы уже дошли и до потаенных прососов, заполненных зеленоватым полужидким перегноем, засоренных сверху молодыми побегами и заросших кочками.
— Я хорошо знал это место.
— Вот тут бекасов много! — сказал я и опять не то тайная радость, не то испуг морозом пробежали по спине. — Не горячитесь!—невольно вырвалось у меня из груди.
— Истинный охотник должен быть горяч. Многое нужно для истинного охотника, но главное огонь, — сказал он, блистая глазами и делая жест рукою.
И действительно, внутренний огонь горел во всем его существе.
— Огонь кстати только в псовом охотнике, — не выдержал я: — когда мчишься забыв все на свете, по бесконечной степи, в волнистом ковыле, за прыгающею точкою, и только он, перловосизый ковыль, колеблется и струится тебе навстречу серебристою зыбью; когда слушаешь заливные перекаты по красному зверю в отемном острове, слушаешь эту чудную увертюру и не наслушаешься — вот где кстати огонь, огнище!
Владимир Семенович перевел дух и заметил: „вот какими красками изображает охоту этот пропойца, который, кажется, никогда и зайца-то не держал в руках! И вся эта поэзия ужасно не вяжется с самим Емельяновым: вообразите себе плюгавого человека, с большим красным носом с сизым кончиком, с совершенно выцветшими глазами, с глубокими складками на лбу, с бледными мешками под глазами, с плешью на голове и обрывками волос вместо бороды — и вот вам портрет Емельянова.
— Нет, нет! — горячо заступился Викентий Осипович, — псовая охота — истинная охота и ружейная охота — истинная охота; и в ружейной охоте, и в других охотах — красоты необыкновенные. А тяга, а тока, а степная охота! Везде есть прекрасное, захватывающее!
Я крыл в первый раз перепелов, на дудочку, в прошлом июне. Боже, что за охота! — сказал он, блистая глазами и поднимая обе руки. Представьте себе чистое поле, по окраине свежие кусты дикого персика. Ты лежишь в пахучей зелени, у края сетки. Наладишь дудку и только ударишь раз, другой, третий, как в ответ тебе польются тихие, журчащие звуки, и без перемежки по пяти, шести раз зазвучат вольные, ясные голоса, а вокруг аромат, чистый воздух, тишина, безпредельная степь, над головою высокое, торжественное- небо! И все сильнее и слаще журчат и звенят внизу между стеблями голоса перепелов: проворно сбегаются они со всех сторон и начинаются утехи и нескончаемые ласки, когда появятся между ними подружки. Ясно, спокойно на душе и все просится в сердце, все наполняет его счастьем. Нет, жизнь, красота в природе везде! Умей ее только чувствовать…— он приостановился, видимо, собирая мысли, — как бы я желал, чтобы ты познакомился с другими охотами, кроме псовой: ты бы нашел в них большое удовольствие, полнее жил бы жизнью природы и цельнее испытывал бы её восторги,— сказал он улыбаясь и потихоньку дотрагиваясь рукою до моего рукава.
Красота и жизнь, — заговорил опять Викентий Осипович, — несомненные блага в мире и их можно найти во всей чистоте, непосредственно, единственно только в природе. Огонь охотничьей страсти есть проявление единства человека с природою и её жизнью. Он дается только избранным, и неохотнику не попять этого чувства, — продолжал говорить Викентий Осипович с блаженством в душе, освещавшим все красивое лицо его.
— Я вслушивался в слова Викентия Осиповича, но в душе моей ничего не отзывалось. Его чувства были чужды моему чувству, и я ничего не понимал. Я безучастно смотрел на окружающее и только чувствовал, что сейчас должно совершиться что-то необычайное. Сердце мое билось сильнее, руки дрожали. В течение целых шести месяцев я носил в себе затаенное негодование, никому не высказанное, ни с кем не разделенное. Каждый раз, как я оставался наедине, я невольно начинал вспоминать, с чувством оскорбления, каждое слово из оценки моих собак: „ребра карасем“, „ноги в размете“, „степь перелякая“, „уши не в откладе.
Думал я, и кровь приливала мне к сердцу, самолюбие и потеря 500 р. волновали меня. В течение этих шести месяцев я самовнушил себе необходимость отмщения и теперь с холодною рассчитанностью я вел к концу свое дело…
Собака отдалела от нас, обошла топкия места и стала опять чрезвычайно красиво подводить к дичи и замерла в живописной стойке. Как чудное изваяние, залитое теплыми лучами вечернего солнца, она изящно выделялась на мягком темно-зеленом фоне мхов.
Увлеченный идеальной работой собаки, в каком-то опьянении страстью, ринулся Викентий Осипович вперед и, через несколько шагов от настоящего края земли, провалился в тинистую липкую массу. Он был слишком изумлен внезапностью, чтобы кричать, и барахтался в кисельной массе.
Я отступил на несколько шагов. Весь дрожа и холодея от нового неведомого до сих пор чувства, я стоял и смотрел на него.
— Очень глубоко? — вдруг проговорил я и почувствовал, как прозвучал мой голос и остановился надо мною в неподвижном, сыром воздухе.
— Емельянов! — жалобно выкрикнул Викентий Осипович, продолжая барахтаться и медленно засасываясь липкою массою.
Ребра карра… начал я, но губы у меня затряслись и слова пересохли в горле… Я хотел ему сказать многое, хотел его оскорбить и унизить перед смертью. Глухой, жалобный крик раздался из тины и также остановился над ним во влажном воздухе.
Мне непреодолимо хотелось излить, освободить себя от всего, что накопилось в душе в течение шести месяцев, но какая-то сила сковывала меня.
В изнеможении я опустился на кочку и оглянулся. Все кругом было уныло и угрюмо. В лесу быстро холодело и темнело. Только вдали, в блеске догорающего луча солнца, стоял, как вылитый из бронзы, с вытянутою шеей пойнтер в мертвой стойке.
Я видел, тина уже захлестывала грудь Викентия Осиповича. Он уже не барахтался, он даже не стонал, он жутко и противно шевелился, не трогаясь с места, и странно смотрел на меня. Лицо его осунулось и потемнело.
Не в силах ни говорить, ни двигаться, я, дрожа и волнуясь, ожидал и не то желал, не то не желал чего-то… Я ощущал веяние смерти, неумолимой, холодной…
Она была здесь, она — сказал бы Тургенев —„махала своим холодным крылом“. Я на мгновение закрыл глаза и это мгновение было ужасно: что-то оборвалось в груди у меня. Мне стало жутко и страшно, я снова взглянул вперед. Темно-зеленою скатертью раскидывалось болото. Мягкими волнами заволакивал его туман, в отблесках солнца оно загоралось и алело странно и таинственно. С ужасом глядел я, как двигались и шевелились беззвучно губы Викентия Осиповича, как наклонялась на бок его голова, как усталые руки бессильно поднимались вверх, а там, в глубине его потускневших глаз что-то вспыхивало и трепетало, как жемчуг блестящей пены на морском побережье.
О чем он думал? Останавливался ли мыслию на дорогих лицах, вспоминал ли прошедшее, прощался ли с жизнью?
И вдруг по всему лицу его пробежал тонкий свет, как ласковое дуновение Бога, он тихо улыбнулся, усталая рука его, молитвенно сложенная, коснулась лица и стала пробивать тину, чтобы осенить грудь крестом. Ни злобы, ни упрека, ни раскаяния!…
— Сюда, сюда! — громко крикнули почти у самого моего уха охотники и бросились спасать погибающего.
Я не видел уже, как вытаскивали его, смутно видел, что понесли его на сучьях, сделав из них нечто вроде носилок.
Я шел за ними. Потом я ехал с ними. Остальное совершалось перед глазами власти“.
На этих словах останавливались признания.
Чтение этой тетради до того нас взволновало, впечатление было так велико, что мы забросали Владимира Семеновича вопросами и до утра просидели в его кабинете, решая вопрос, был ли Емельянов в нормальном состоянии, забыв даже спросить о приговоре суда. Владимир Семенович добавил, что на суде читали его признания и когда дошли до последних строк, Емельянов впал в столбняк, продолжавшийся около 7 часов. Заседание было прервано. Эксперт доктор объяснил, так всегда они в таких случаях объясняют, что подсудимый страдает малокровием и вообще большою слабостью нервов. К развитию его страданий способствовала та жизнь, голодная, холодная и грязная, которую он вел. Нельзя было сказать, по его мнению, что умственные способности его были нормальны, но сознание никогда не покидало его, но что, однако, нельзя отвергать аффекта.
Подсудимый не дожил до приговора. Он умер в тюремной больнице.
Князь П. Н. Тенишев.
Если вам нравится этот проект, то по возможности, поддержите финансово. И тогда сможете получить ссылку на книгу «THE IRISH RED SETTER» АВТОР RAYMOND O’DWYER на английском языке в подарок. Условия получения книги на странице “Поддержать блог”