“Природа и Охота” 1898.6
К часу дня ягдташ Ветвицкого был почти полон, между тем как Федор Лукич, расстреляв большую половину патронов, застрелил всего только одного перепела.
Поговорка, что на ловца и зверь бежит, — здесь уж совсем не оправдывалась, так как Ветвицкому пришлось пойти и поднять меньшее количество перепелов, чем Федору Лукичу, а между тем в данном случае—ловцом, по справедливости, следовало назвать Ветвицкаго, а не Федора Лукича.
Павлик ходил то подле одного охотника, то подле другого. Он был очень рад, когда Желтановский позволил ему несколько раз выстрелить из-под стойки Марса; одного перепела таким образом ему удалось застрелить. Обыкновенно же он стрелял в перепелов, которые неожиданно вылетали у него из-под ног; в таких случаях он вздрагивал и стрелял или на слишком близком расстоянии, или на слишком далеком, закрывая иногда при этом оба глаза. Но он не унывал и был неутомим. Если случалось ему быть свидетелем неудачных выстрелов Федора Лукича или Желтановскаго, он внимательно следил за улетавшими из-под их выстрелов перепелами, замечал место, куда перепел садился, бежал туда, принимался ходить взад и вперед, топтался на какой-нибудь квадратной сажени, даже покрикивал и посвистывал, стараясь вспугнуть птицу, и если это ему удавалось, с волнением стрелял в нее, но почти всегда делал промах.
Федор Лукич постоянно с ним воевал, придираясь то к тому, что он портит Цитрина, то к тому, что мешает ему стрелять.
В колеблющемся и вздрагивающем воздухе чувствовался зной. Ветра не было. По небу тихо плыли круглые серебряные облака и скучивались к горизонту… Кузнечики вяло стрекотали в траве, то и дело вскакивали из-под ног и с мягким треском бросались в стороны, сверкая одни — красными, другие — зелеными, третьи синими крыльями…
Павлика это забавляло. Он следил за их полетом, интересуясь тем, какой из них поднимется: с красными ли крыльями, с синими или с зелеными. Он принялся их преследовать, осторожно подкрадывался к тому месту, где кузнечик садился, становился на колени и ловко накрывал его своей шляпой, затем схватывал его пальцами за спинку, рассматривал, удивляясь его большому рту, сажал к себе на ладонь и с удовольствием следил, как кузнечик, упершись сильными, точно пружинными ногами в его ладонь, подбрасывал себя вверх, летел и падал в траву.
Когда кузнечики ему надоели, он начал стрелять жаворонков и овсянок. Застрелив крупного жаворонка и вырвав у него из хвоста перья, он пошел к Федору Лукичу и, не доходя шагов тридцать, показал жаворонка, держа его за голову, и крикнул:
— Посмотрите, Федор Лукич, какой превосходный перепел!…
Федор Лукич остановился, с презрением покосился на жаворонка и ничего не сказал. Ему было не до шуток. Он страшно досадовал, и теперь уж не мечтал о пятидесяти перепелах, а страстно желал застрелить хоть нескольких. С каким-то отчаянием в голосе приказал он Цитрину искать, — плюнул и, обратив глаза к полям, пошел.
Цитрин устал. Ему было жарко и он неохотно и вяло искал. Тем не менее, у межи, отделявшей кукурузное поле от сжатого пшеничного, он сделал стойку.
Фёдор Лукич бросился к нему. Павлик, против ожидания, тоже заторопился.
— Не мешайте мне, не мешайте, слушайте, я вас прошу! — закричал ему Фёдор Лукич, приготовляя ружье. Он громко и, по обыкновению, с каким-то ожесточением крикнул Цитрину: «пиль его, мошенника!» и прежде, чем Цитрин бросился, перепел успел подняться и медленно полетел над краем кукурузы…
Грянуло разом три выстрела, — два последние почти без промежутка, так что можно было думать, что выстрелили из одного ствола, в который была всыпана двойная пропорция пороха и дроби.
Перепел упал, словно подкошенный.
Призвав всю свою энергию, Цитрин, как бешеный, понесся вперед. Фёдор Лукич и Павлик бросились к перепелу, вскричав: „упал! убит!..“
Возбужденные и взволнованные, они пустились в поиски, толкая друг друга, ломая кукурузу, но ничего не находили. Фёдор Лукич усердно нагибался, всматривался, метался из стороны в сторону и топтался на одном месте. Павлик быстро ходил, согнувшись, раздвигая руками кукурузу и росшую у её корней траву, и тоже нагибался, приседал и старательно разглядывал каждый комок земли, каждую ямку.
— Здорово я его, слушайте, хватил! — произнес Фёдор Лукич торжественно и самодовольно. — Но чёрт его знает, где он! И ведь наповал убит, каналья!
Павлик выпрямился и поглядел на него растерянно и удивленно.
— Да ведь вы промах дали, —сказал он, волнуясь…
Перепел от моего выстрела свалился.
— Вы с ума сошли, слушайте! — воскликнул Федор Лукич. — От какого вашего выстрела?
— Да от такого… Вы промахнулись, и я стрелял после вас — вот перепел и упал…
Фёдор Лукич выпучил глаза, махнул рукой и презрительно рассмеялся.
— Как бы не так! — упал от моего второго выстрела…
— Да честное слово, — это я его убил!… Вы один раз только стреляли…
— Ну неврите, слушайте! Я два раза стрелял и вовсе не видел, чтобы вы стреляли…
Павлик продолжал уверять, что и он стрелял, но Фёдор Лукич стоял на своем. Тогда Павлик показал ему свое разряженное ружье и объяснил, что он не мог не стрелять, видя промах Фёдора Лукича, и перепела, летевшего в таком недалеком от него расстоянии. Слушая его, Фёдор Лукич даже рассердился. Что Павлик стрелял, — он поверил, но никто никакими силами не мог бы его убедить, что перепел убит не им, а Павликом.
— Не понимаю, какого чёрта вы, слушайте, стреляли напрасно! —- сказал он с гневом и, плюнув, начал звать Цитрина. Цитрин прибежал. Указывая рукой на землю, Фёдор Лукич приказывал ему искать, но Цитрин, лениво ткнувшись носом в одно место, в другое, — вдруг, точно у него отняли все ноги, опустился на землю и высунув длинный язык и тяжело и часто дыша, равнодушно посмотрел на своего хозяина.
— Вот проклятая собака! Устала и не хочет искать! — произнес Фёдор Лукич с гневом.
Потом принялся опять разыскивать перепела, продолжая бранить Цитрина, который, опустив голову на передние лапы и полузакрыв усталые глаза, как будто выражал полнейшую покорность и беспомощность.
Фёдор Лукич еще старательнее всматривался, нагибался, нетерпеливо и раздраженно раздвигая кусты бурьяна и травы, и посматривая, время от времени, на тут же ходившего Павлика.
— Вот он, вот! брависсимо! —вскричал радостно Павлик, нагнувшись и быстро схватив мёртвого перепела.
Фёдор Лукич просиял и подошел к нему.
— Хорошо, слушайте, что нашелся! — сказал он. — Здорово я его треснул! Дайте-ка его сюда!
Он протянул руку, но Павлик перепела не дал, а отскочил на несколько шагов и произнес почти со слезами:
— Нет, Фёдор Лукич! Это даже странно… Перепела застрелил я, а не вы, — и он мой…
— Но это свинство, чёрт возьми! —вскричал Фёдор Лукич. — Я русским языком говорю вам, слушайте, что он убит мной!
— А я говорю, что он убит мной! — повторил Павлик.
— Да ведь вы и стрелять не умеете! Что за ерунда! Кто вас просил, наконец, стрелять в одно и то же время со мной? — кричал Фёдор Лукич, чувствуя раскаяние, что взял Павлика на охоту. — Вы всегда мне мешаете! Отдайте его сюда, и прошу вас не мешать мне никогда!..
В это время вдали показался Желтановский. Фёдор Лукич стал его звать.
— Это безобразие, слушайте! — кричал он ему.—Это мальчишество!..
А Павлик стоял в отдалении, заряжал свое ружье и плутовато улыбался.
Когда Желтановский подошел, Фёдор Лукич стал объяснять, в чем дело. Желтановский выслушал и, попросив у Павлика перепела, осмотрел его со всех сторон. Левое крыло оказалось разбитым; кроме того дробинка ударила в грудь тоже с левой стороны. Желтановский просил стрелявших указать те места, с которых были произведены выстрелы. И Павлик, и Фёдор Лукич бросились исполнять его предложение. Но тут опять вышел спор: Павлик указывал на то место, на которое указывал Фёдор Лукич. Наконец, было доказано, что Фёдор Лукич стрелял именно с того места, на которое указывал Павлик. Оказалось, что Фёдор Лукич метил в левый бок перепела, и потому Желтановский, желая отчасти поддержать упавший дух Фёдора Лукича, отчасти поскорее разрешить неприятный спор, объявил, что перепел убит Фёдором Лукичем.
Не без огорчения Павлик отдал птицу, которую Фёдор Лукич опустил в свой ягдташ, сказав при этом: — А все-таки, слушайте, я вам откровенно скажу, что не желаю, чтобы происходили такие казусы, и прошу вас не ходить по моим следам!… А уж до тебя, животное творение, я доберусь! — обратился он к Цитрину и погрозил ему кулаком.
Продолжавший лежать на земле Цитрин хотел было улыбнуться при обращении Ѳедора Лукича и даже взмахнул концом своего хвоста, но увидев кулак и выражение лица своего господина, сообразил, что дело плохо, робко поглядел на него, облизнулся, Спрятал непокорный язык и, прижав морду к передним лапам, затаил дыхание и еще плотнее прилег к земле. Весь вид его как будто говорил: „ну что-ж, я виноват… Но я иначе не могу, — можете прибегать к какому угодно наказанию“…
Марс, бывший свидетелем негодования Фёдора Лукича и чувствуя неловкость происшедшего, тоже слегка пригнулся и сконфузился, как будто часть вины Цитрина перешла и на него, и поведение товарища бросило пятно на всю породу легавых собак; —но он вскоре оправился, посмотрел с презрением на Цитрина, тряхнул ушами, ласковым взором обвел и Фёдора Лукича, и Желтановскаго, выпрямился и вообще постарался дать понять, что дело тут ничем не поправишь, что невежливые и безтолковыя собаки встречаются сплошь и рядом и что придавать какое-нибудь особенное значение поведению Цитрина не следует, а напротив, нужно плюнуть на него и не теряя попусту времени—продолжать охоту.
Желтановский словно угадал мысли своей собаки. Оставив Фёдора Лукича и Павлюка, он пошел, направляясь к полосе парынги, которая тянулась красноватой лентой по горе, спускалась в долину и упиралась в ряд кустов терновника и мелких вишневых деревьев, неизвестно для чего посаженных в поле.
Покинув покосы и жнивье, перепела держались в густой, поросшей травой и бурьяном кукурузе, в мелких полевых кустиках и в долинах, где росли подсолнечники, картофель и конопля.
При спуске в долину, в маленькой ложбинке, Марс почуял перепела и сделал стойку. Несмотря на свою охотничью горячность, Желтановский некоторое время стоял и затаив дыхание, с улыбкой смотрел на свою собаку, любуясь живописностью её позы.
Наконец перепел был вспугнут. Запутавшись на секунду в траве и колючих ветвях терна, он столбом поднялся и полетел медленно и тяжело, направляясь к центру долины.
Желтановский выстрелил и перепел упал, но вместе со звуком выстрела раздался женский крик, и молодая молдаванка поднялась из-за куста и устремила свои глаза на Желтановскаго…
Он испугался, подумав, что ранил ее, но заметив её веселый вид, успокоился. Ему захотелось поближе посмотреть на нее; когда он подошел к ней и увидел её молодое и румяное лицо, пылавшее здоровьем, черные, выбившиеся из-под белого шелкового платка волосы, темно-карие мягкие глаза и стройную фигуру, сердце его забилось сладкой тревогой.
Изумленный её неожиданным появлением и взволнованный её привлекательной наружностью, он сказал по- молдавски:
— Вы меня ужасно напугали… Зачем вы спрятались? Я вас мог бы застрелить и что бы тогда было?
Она улыбнулась и из-за её полных губ сверкнули белые зубы.
— Я отдыхала под кустом… Очень жарко, — а тени совсем нет, — отвечала она, поправляя на голове платок.
— Но для чего же вы здесь? Сегодня ведь праздник и люди не работают?…
— А откуда вы взяли, что я работаю? Мы с отцом возвращаемся из города, вон наш воз! — указала она рукой на глухую, убегавшую в гору дорогу, где стоял воз. Отец волов выпряг и пасет их, а я траву и молодые отростки кукурузы рвала для нашей коровы.
— При последнем её слове, сзади Желтановскаго, совершенно неожиданно поднялся коростель, который, по-видимому, решился покинуть свое убежище, надеясь, что стоящие и разговаривающие люди не заметят того, как он полетит. Но первою увидала его молдаванка.
— Вон, вон, сзади вас какая-то птица! — крикнула она весело и, неизвестно почему, рассмеялась.
Желтановский быстро обернулся и выстрелил, но дал промах.
Пролетев еще шагов двадцать, коростель вдруг сел, взмахнув неуклюже крыльями, и сейчас же, конечно, пустился бежать до первой межи, где не замедлил спрятаться.
Жолтановский был смущен. Чернобровая молдаванка смеялась. Марс стоял и смотрел то на нее, то на своего хозяина, точно спрашивая: „что же все это значит?“
— Вы — плохой стрелок, если дали промах, — сказала молдаванка с тихим смехом.
— Это вы виноваты, — заметил ей Желтановский, весело улыбаясь: — если б вы не были такая хорошенькая и если бы не разговаривали со мной, то коростель был бы мой…
Она вспыхнула, подняла с земли кукурузный лист и принялась рвать его на мелкие куски, придумывая в это время возражение.
— Он тогда совсем не поднялся бы и вы бы его не видели и не стреляли, — сказала она задорно. — Да и я не виновата, что вы тоже молоды и красивы и что поэтому я стала с вами разговаривать.
Сердце Желтановскаго опять забилось. Он еще ближе подошел к ней и хотел сказать ей несколько ласковых слов, но в это время издалека послышался голос молдаванина, который кричал:
— Аника! Аникуца! гэй-гэй! домой пора! поедем!…
— Меня отец зовет, — сказала она и заторопилась.
Желтановский посмотрел в ту сторону, где был молдаванин. Одетый в синие шаровары и белую рубаху, он медленно подходил к возу и вел за собой пару рослых волов, держа за веревку, привязанную к их длинным рогам. Волы лениво махали хвостами, слегка упирались и двигались еще медленнее, нежели их хозяин, причем один из них все поворачивал голову и норовил схватить стебель росшей по сторонам кукурузы.
Аникуца нагнулась, ловким движением рук вскинула к себе на плечо связку травы и отростков кукурузы, и упершись одной рукой в бок, легко и свободно пошла в гору… Пройдя несколько шагов, она повернула голову и улыбаясь проговорила:
— Прощайте! Приезжайте к нам в Валешты! У нас много птиц, и на болоте, и на пруду… А я вас угощу виноградом и орехами… Спросите дом хозяина Танаса Боунегру!
— Очень благодарен за приглашение. Непременно приеду… Вы меня не забудете?
— Не беспокойтесь, буду помнить…
Она ускорила шаги. Ему стало досадно, что она уходит. Он повернулся и пошел разыскивать коварного коростеля. Против ожидания, Марс скоро нашел его, но на этот раз, коростель, чуя опасность, спасался бегством, и поднять его было очень трудно.
Молодая молдаванка была уж далеко. Чистым и звонким голосом она начала петь песню, начинавшуюся словами: „фрунзу верди ди матасы“, — что значило: „лист зеленый, шелковый“…
Жолтановский глянул в её сторону, — прислушался к песне… Ему понравилось её пение и он подумал, что к этим необозримым полям, к этому небу, воздуху, именно и идет такое пение, ему сделалось тепло и радостно, и в это же время в его памяти вдруг, с необыкновенной ясностью, из-за фигуры Аникуцы всплыла другая фигура, другой женский образ, — много пленительнее, нежнее и изящнее… Он широко раскрыл глаза, глубоко и сладко вздохнул…
Охотники сошлись на опушке леса. Они решили сделать привал, отдохнуть в тени деревьев и позавтракать. Лес был небольшой, рос в глубокой котловине и состоял преимущественно из молодых дубов, кленов и орешника, а на полянах попадались дикие груши и яблоки.
В лесу было свежее; чувствовался резкий запах травы, называемой „чебриком“; птиц почти не было слышно, за исключением сорок, стрекотавших внизу у стволов деревьев, и копчиков, оглашавших резким криком воздух. На свободных от деревьев местах, по крутым склонам котловины, росла желтовато-зеленая, шелковистая трава, которая была до того гладка, что ноги скользили и нужны были усилия, чтобы при ходьбе не поскользнуться и не упасть. Зелень на деревьях была свежа. Жаркий ветер шаловливо налетал на деревья незаметными струйками, набрасывался на какой-нибудь одинокий лист клена и сначала тихо, потом все сильнее и быстрее, но очень равномерно, качал его из стороны в сторону, между тем как другие листья и весь воздух оставались неподвижными.
— Что ж, господа, я думаю, не мешало бы подкрепит силы, слушайте? — сказал Фёдор Лукич, косясь на ягдташ Ветвицкего с целью увидеть количество убитой им дичи.
Павлик тоже стал осматривать ягдташ; не довольствуясь осмотром издали, он подошел и начал его ощупывать.
— Штук сорок будет! — сказал он с видом знатока.
Фёдор Лукич насупился, резко кашлянул и с необыкновенной энергией принялся доставать свою провизию. — Я думаю, — вы ни одного промаха не сделали, — сказал Павлик Ветвицкому.
— Отчего ж, были и промахи, — заметил тот серьезно. Он снял картуз и ягдташ, положил их на траву под дерево и с облегчением вздохнул.
— Устали? — обратился он к Желтановскому, который полулежал под деревом.
— Нет, ничего… Я доволен сегодняшним днем: перепелов много и очень хорошие перепела. Не знаю, сколько я их застрелил.
Он полез к своему ягдташу и вынул из сетки перепелов; их оказалось двадцать штук. Фёдор Лукич покосился и на его перепелов. Желтоновский акуратно связал их за шейки ремнями, так что они образовали живописную группу, и повесил их на сук дерева.
— А мне не везет сегодня, чёрт возьми! — проговорил Фёдор Лукич и, приложив ко рту маленькую из под лекарства склянку, в которой теперь была водка, стал пить. — Не везет, совсем не везет! — повторил он, поморщившись и мигнув глазами. — И что это со мной приключилось — не понимаю! Бывало, прежде, я их так ловко бил, что они, канальи, хорошо меня помнили и знали. Из одного ствола стреляю — падает, из другого стреляю—падает, — так и валятся по сторонам… — А сегодня, просто злость разбирает! — как будто, слушайте, кто-нибудь меня сглазил…
Жолтановский и Ветвицкий хорошо знали, что Фёдор Лукич, хотя и самый страстный охотник, но и вместе с тем самый плохой стрелок, и ничего ему не возразили; но Павлик не выдержал.
— Вероятно, ваше ружье виновато, — сказал он с задорной улыбкой.
Фёдор Лукич посмотрел на него и пренебрежительно усмехнулся.
— И ведь всегда вы ерунду скажете! — проговорил он, кладя в рот кусочек колбасы. — Это ружье…знаете ли, что это за ружье? — Наипервейшего французского мастера! Таких ружей всего-на-всего было приготовлено десять штук и теперь их нигде не найдешь…
Он опять приложился к склянке.
— Что же вы, господа, не закусываете? — спросил он. — Закусим, отдохнем, а там опять начнем охоту.
После отдыха, я думаю, у меня пойдет другая музыка… А то ведь просто, слушайте, я сам себя не узнаю!.,.
Жолтановский, Ветвицкий и Павлик тоже принялись закусывать.
Так как склянка из-под лекарства скоро была опорожнена Фёдором Лукичом и весь запас его провизии, состоявший из пяти баранок и небольшого куска колбасы, был им уничтожен, а аппетит его далеко не удовлетворен, то Жолтановский и Ветвицкий предложили ему разделить с ними их завтрак. Он сначала отказался, говоря, что сыт и что на охоте не следует обременять желудка, но потом стал есть.
— Нет, слушайте, — говорил он голосом, который сделался как будто глуше, — я сегодня терплю отчаянные неудачи. Вот на этих самых местах в прошедшем году мне случилось убить один раз двадцать семь перепелов, а другой раз тридцать три. Я тогда сделал промахов восемь-девять, не больше…
— Это возможная вещь, — заметил Ветвицкий: — я знаю многих охотников, которым очень часто не везет.
Фёдор Лукич оживился.
— Но ведь вы поймите, Петр Семенович, как это досадно, чёрт возьми! — сказал он. — Перепел, слушайте, не бекас и не вальдшнеп: его стрелять гораздо легче… и вдруг, из пятнадцати выстрелов три удачных, а двенадцать — неудачных.
— Со мной иногда случалось так, — заговорил Жолтановский, разрезывая ножом жареную курицу, — что, если в начале охоты я делал три-четыре промаха подряд, то уж потом весь день стрелял плохо, и наоборот: если первые мои выстрелы бывали удачны, то я стрелял в продолжение всей охоты метко.
— Чем же это можно объяснить? — спросил Ветвицкий.
— Да тем, что раз везет, другой раз не везет, слушайте! — быстро ответил Фёдор Лукич с таким видом, как будто дал необыкновенно удачный ответ.
Жолтановский улыбнулся.
— Нет, я думаю, это объясняется характером охотника. Успех и удача порождают во мне энергию, бодрость, уверенность в свои силы, поднимают, так сказать, мой дух и способности; неуспех же и неудачи ведут к тому, что я падаю духом и теряю это уменье распоряжаться своими силами и способностями.
— Нет, слушайте… Что там ни говорите, а необходимо счастье, — твердил Фёдор Лукич, — Если не везет, если кто-нибудь сглазил вас, махните тогда рукой, — вы будете палить в небо.
Жолтановский посмотрел на него и опять улыбнулся.
— Да на что вам лучше! — сказал с жаром Фёдор Лукич. — У меня дело до каких нелепостей доходило, — просто казусы! Случалось так, что охотишься за перепелами, — стреляешь хорошо, чувствуешь себя бодрительно, — перепела то здесь, то там падают, — бросаешься, ищешь, ни одной канальи, слушайте, не находишь… И ведь видишь сам, что удар наносишь смертельный, — некуда ему убежать, должен лежать, каторжный, не двигаясь, а он, как сквозь землю, анафема, провалится!..— просто казусы невероятные!
Все видели, что Фёдор Лукич указал действительно на невероятные казусы, и улыбнулись, а Павлик даже рассмеялся.
— Вам пороховой дым мешает видеть—упала ли перепелка или нет, — промолвил он.
Фёдор Лукич ничего ему не сказал. Поднявшись на ноги, он вытянулся, встряхнулся, бережно взял ружье, поглядел на него, дунул и осторожно положил его снова на траву.
Когда все удовлетворили свой аппетит, он сказал, покручивая свои рыжие усы:
— Как вы, господа, думаете, не мешало бы после трудов вздремнуть, а?
— А я спать не хочу, — сказал Павлик, — Я лучше посижу, а потом похожу по лесу.
Он отошел, срезал толстую ветку липы, сел и стал делать „свистулку“, изредка поглядывая на сухощавую фигуру Фёдора Лукича, на его тонкие ноги, на которых были надеты сапоги с узкими голенищами.
Ветвицкий и Фёдор Лукич вскоре заснули. Собаки, успокоившись и спрятав свои длинные языки, растянулись в тени и закрыв глаза, дремали…
Жолтановский лежал на спине и подложив руки под голову, смотрел вверх, где между плотными листьями дуба сквозило синее, теплое небо. По небу издалека шли одно за другим лёгкие серебристые облака, подплывали, казалось, к самому дереву и скрывали синеву неба.
Отведя глаза от верхушки дерева, Жолтановский пристально посмотрел на висевших на сучке, застреленных им, перепелов. Маленькие головки их были собраны в кучу; шейки и желтоватые ножки вытянуты; скромное, но красивое оперение приятно ласкало взор охотника.
„Маленькая птица, но благородная дичь“, — подумал Желтановский и невольно стал припоминать, как его умный Марс делал стойки, как перепела неохотно покидали землю, как летели, и как он стрелял, а они падали… Да, они падали, — красиво падали, — иногда совершенно мертвые, иногда подстреленные… И за что? Для чего? Кто дал человеку право отнимать жизнь у этого безобидного существа? А ведь и они жили, двигались, бегали, преследовали свои цели, имели свои интересы… И вот—маленькая дробинка прекращает все и навсегда…
Ему жаль стало убитых им перепелов. Он опять посмотрел на них. Ветер прибежал, дунул, слегка покачал их, поднял у двух из них перышки на спинах и помчался дальше; перышки опять улеглись, но уже не так плотно, как раньше… Мёртвые“, — подумал о них Жолтановский и отвернулся.
„И как же связывается такое бессердечие, такая жестокость с гуманными взглядами, с чувством сострадания и любви ко всему живущему?“ — продолжал он думать. Инстинкт, благородная страсть, как ее называют, — она то и делает человека жестоким, толкает его на убийство… Но ведь существование такой страсти скорее можно было бы допустить у дикого человека, —дикарю это простительно… А цивилизованный человек, интеллигентный, — разве должен поддерживать в себе эту страсть?…
Где же ум? — Впрочем, что же ум? Здесь уж происходит всем известная борьба чувства и страсти с умом. Почему такие интеллигентные развитые люди, как Тургенев и Аксаков, были такими страстными охотниками? Не могли побороть в себе этой страсти, что ли? — Да, не могли… Ведь вот же я!… Я знаю, что нехорошо поступил, выйдя сегодня с ружьем в поля и причинив столько страданий, прекратив столько жизней… И все- таки опять пойду, и опять буду стрелять, и досадовать, когда случится мне сделать промах, — досадовать на то, что какая-нибудь случайность, в виде неверного прицела, дала возможность маленькому существу спасти свою жизнь для того, чтобы по своему наслаждаться этой жизнью… Да и все страсти таковы… И трудно с ними вести борьбу… Но, быть может, и все страсти, аффекты должны составлять собою природу человека? Без них, быть может, жизнь потеряла бы смысл, потеряла бы цвет, как теряет свой цвет растение, спрятанное от лучей солнца? Но в таком случае все страсти должны быть оправданы… Для чего же их подавлять, зачем нарушать гармонию в природе человека? Нет, много в понятиях людей несообразного и противоречивого!…
Ему стало досадно, что он не может примирить взглядов науки о нравственности на разные страсти со своими собственными взглядами или вернее мыслями о неизбежности существования всех страстей, необходимых будто бы для поддержания разнообразия и гармонии в жизни всего человечества… Неприятное чувство пустоты и неудовлетворенности начинало овладевать его душой. Эти вопросы часто возникали в его голове, и чувство, которое он испытывал, после неопределённого разрешения их, было ему хорошо знакомо. Он не хотел, чтобы чувство это теперь повторилось.
„Ничего не выходит, — одни лишь противоречия, — не буду думать об этом!“ — сказал он самому себе; как бы для того, чтобы отдохнуть от мучивших его вопросов, он опять стал всматриваться в сквозившую синеву неба. „Не могу я разрешить, не могу… Да и для чего мучить себя?“ — мелькало у него в голове. — „Вон здесь как хорошо!“…
Он приподнял голову и огляделся, прислушался к крику копчиков, раздававшемуся из глубины леса, к тихому шелесту листьев… Острый запах „чебрика“ властвовал над всеми другими запахами; ни запах полыни, ни запах листвы не могли его заглушить.
„Ну, а природа? — начал опять думать Жолтановский, ложась на бок. Охотясь, действительно, соприкасаешься лицом к лицу с природой, и эта близость, говорят, облагораживает человека… Но благотворное действие её сказывается далеко не на всяком. Только меньшая часть людей способна наслаждаться её красотой и любить ее; большинство же равнодушно к ней, хотя многие и хвастливо утверждают, что страстно любят ее, что не могут жить без неё; но ведь и многие также уверяют, что любят музыку, а между тем постоянно приходится видеть, как такие любители, попросив музыканта сыграть что-нибудь на рояли, очень усердно, во время игры, предаются разговорам или думают о совершенных пустяках, нисколько не чувствуя чарующей прелести мелодии… Нет, далеко не всякий, соприкасающийся с природой, облагораживается через это соприкосновение. Взять бы хотя деревенских жителей. Разве постоянная близость к природе облагораживает их? Напротив, среди них то и можно найти экземпляры настоящих дикарей. Или для того, чтобы проявлялось её благотворное действие на нравственную сторону души человека, не следует иметь постоянного соприкосновение с ней? Да, пожалуй… Нервы притупляются… Хотя с другой стороны… Впрочем, опять у меня начинаются противоречия“..
Он вздохнул и закрыл глаза, но через минуту опять открыл их.
„Ну, а все-таки охота — хорошая вещь, — продолжал он думать, — если только, конечно, быть охотником-художником, охотником-артистом… И это, действительно, дикая, задирающая, но вместе с тем доставляющая тонкое наслаждение страсть, — как любовь к женщине. Вот и опять я сам себе противоречу: несколько минут тому назад я думал, что дикарь и охотник — синонимы, а теперь пришел к заключению, что охота нечто возвышенное… Или необходимо согласиться с тем, что в человеке обязательно должны жить и дикарь и самое возвышенное, тонко-развитое существо?… Нет, нет, опять неопределенность и противоречия!…
Он устремил полузакрытые глаза на красного муравья, тащившего большое зерно пшеницы. Спотыкаясь и ковыляя, муравей медленно подвигался вперед, иногда оставляя на секунду свою ношу, иногда набрасываясь на нее с каким-то ожесточением.
„Сила-то какая и трудолюбие“, — подумал о нем Жолтановский, следя с напряженным вниманием за его движениями. Вдруг, к этому муравью с верхушки стебелька сбежал другой такой же муравей, толкнул тащившего зерно, потрогал его усиками, казалось, что то пошептал ему, покружился, суетливо потоптался на одном месте и побежал в совершенно противоположную сторону. „Тоже живут и интересы свои преследуют“, — опять подумал Жолтановский и даже приподнялся на локте и пристально посмотрел на мелькавшего в траве муравья.
Опустив голову, он начал дремать… Мысли, образы и картины завертелись в его голове… Теплый ветер приятно дул ему в лицо, и ему все казалось, что впереди где-то ждет его какая-то радость, какое-то необыкновенное счастье… Кузнечики стрекотали совсем слабо, но и это слабое стрекотание Жолтановский, засыпая, принимал иногда за стук колес быстрого поезда, который мчал его в счастливый край, иногда — за какой то неясный говор толпы, в роде того, какой бывает в фойе театра… Совсем неясно и какими-то неопределенными, фантастичными звуками доносились до его слуха крики неугомонных копчиков; звонкое эхо усиливало эти крики… Жолтановский совсем закрыл глаза… Мысли его, неожиданно для него самого, вернулись к сегодняшней охоте, и он представил себе в необыкновенно привлекательном виде и лазурные небеса, и яркий блеск горячего солнца, и тихое покачивание кукурузы, и мелодичное чиликание поднимавшихся с земли перепелов, трепетание их крыльев, и себя самого под этим небом, среди полей, и чёрного, блестящего Марса, то застывшего на стойке, то подававшего ему убитого перепела…
Охотники проспали довольно долго. Павлик не исполнил своего желания — погулять в лесу, так как под влиянием усталости и вследствие недолгого сна ночью, тоже заснул.
Фёдор Лукич проснулся не в духе.
„Им-то теперь что? — им хорошо, — думал он о Ветвицком и Жолтановском: — набили целые кучи перепелов и благодушествуют себе“…
Узнав, что четвертый час, он принялся всех торопить. Он горел нетерпением вновь начать охоту, надеясь застрелить хоть десяток перепелов.
К хутору решили отправиться другим путем. Выйдя из лесу, все разошлись. Охота началась. Перепелов, по-прежнему, было много, и Фёдор Лукич опять кричал, горячился, волновался и опять отчаянно пуделял, и злился. Патроны его все уменьшались в количестве, а в сетке ягдташа, как и раньше, болтались все те же два перепела.
В несжатой и заброшенной полосе пшеницы он наткнулся на целый выводок перепелов. Когда вылетели один за другим старые, он сказал самому себе: „Ага! теперь я уж вас живыми не выпущу, канальи!“ — и немедленно выстрелил два раза, но „канальи“, хотя и тихо летели, но остались невредимы и скрылись из глаз охотника, причем один из них, направившийся к лесу, имел смелость подняться, несмотря на свою тучность, вверх, и перелетев через деревья, сел в лесу. Фёдор Лукич собирался, по обыкновению, броситься вперед, в надежде найти их убитыми, но из этой же пшеницы, и справа, и слева, и сзади Фёдора Лукича, с некоторым испугом, бесшумно начали подниматься молодые перепела… Первый был немного меньше взрослого перепела, второй — в пол перепела, третий и четвертый — еще меньше, наконец последний, — пятый, — уж совсем крошечный, не больше обыкновенного воробья. Он неестественно высоко поднялся, трепеща жидкими крылышками, и сейчас же упал обратно в пшеницу, так что ему и приподняться-то не следовало. Впрочем, и все эти птенцы, направившиеся в разные стороны, недалеко улетели.
Озадаченный Фёдор Лукич стоял, широко расставив ноги, с ружьем в руках, как будто готовился к бою, провожал каждого из них растерянно-свирепым взглядом и так как не имел возможности стрелять, потому что ружье его было разряжено, то старался запомнить места, где они рассаживались. Злость и досада начинали его разбирать… Цитрин был озадачен не менее своего хозяина: приподняв голову, насторожив уши, он глупо смотрел в пространство, решительно не понимая, в чем дело.
— Ну уж этим то молодчикам я покажу! — проговорил про себя Фёдор Лукич, и зарядив ружье, бросился разыскивать перепелят.
Ему удалось разыскать только двух, из которых один был именно тот самый крошечный, похожий на воробья. Когда он, собрав свои силёнки, опять вспорхнул, Фёдор Лукич выстрелил в него, но, к несказанному своему удивлению и досаде, дал промах.
Как ни был глуп и равнодушен к своей судьбе этот младенец—перепел, но на этот раз он нашел нужным уйти подальше от возможной смерти и, сверх ожидания, полетел довольно сильно и быстро прочь от обозлившегося стрелка…
Не то было с другим перепелом, — побольше. Найденный Цитрином, он намерен был тоже взлететь, но запутался в траве и густых стеблях пшеницы, затрепетал крыльями, заметался и неожиданно очутился в громадной пасти Цитрина; конечно, он немедленно был раздавлен.
Фёдор Лукич бросился к Цитрину, схватил его за шею, стал трясти и кричать:
— Выпусти, подлец! Брось, животное творение!… Тубо, негодяй!…
С большим трудом извлек он из пасти собаки перепела, который был так помят, что никуда не годился, но, несмотря на это, Фёдор Лукич, все-таки спрятал его в ягдташ.
Павлик не видал этой сцены, так как сидел в это время в кукурузе с громадным подсолнухом в руках, из которого вытаскивал сырые семечки и ел, но он слышал выстрелы и слова Фёдора Лукича, обращённые к Цитрину, и эти-то слова и подстрекнули его любопытство. Он выбрался из кукурузы, прибежал к Фёдору Лукичу и спросил, что тот убил. Фёдор Лукич отвечал, что двух перепелов. Павлик не поверил и просил показать их, но получил отказ и так и ушел, не удовлетворив своего любопытства, а через несколько минут он уж выстрелил в ястреба, который летел ему навстречу. Распластав крылья, ястреб упал, чем вызвал со стороны, стрелка крики восторга. Цитрин немедленно очутился у ястреба, потрогал его мордой, попытался было перевернуть его на спину, потом словно одумался и поскакал к Фёдору Лукичу.
Солнце склонялось к западу и его жгучие лучи разливались розоватым блеском по кукурузе, по жнивью, по нескошенной парынге, которой придавали какой-то красный оттенок. Ветер совсем стих… Над полями стали носиться небольшие красновато-желтые ястреба. Они подлетали к собакам, останавливались на несколько мгновений в воздухе и, вытянув ноги вперед и учащенно махая острыми крыльями, устремляли зоркие глаза на землю. Когда кто-нибудь из охотившихся делал промах, обыкновенно вдруг появлялся такой ястреб и бросался догонять летевшую перепелку, но настигнуть жертву ему удавалось редко; когда он был от неё уж близко, и, казалось, вот-вот схватит её, она с быстротой падала в кукурузу или в высокую траву; хищник взлетал кверху обескураженный, но вскоре опять возвращался к собаке и, кружась то здесь, то там, то отлетая в сторону с таким видом, как будто вовсе не интересовался предметом, могущим служить для удовлетворения его аппетита, продолжал следить за тем, когда вылетит перепелка.
Ободренный удачей, Павлик намерен был продолжать стрельбу ястребов. Но когда, очутившись на полевой дороге, он медленно шел, сжимая руками ружье, и с волнением следил за летающим впереди него ястребом, в которого собирался стрелять, из полосы овса вдруг выскочил заяц, шарахнулся сначала в сторону, потом, как ошалелый, не помня себя от испуга, бросился Павлику под ноги, круто повернулся, сделал отчаянный прыжок и помчался по дороге…
Несмотря на то, что стрелять его было очень удобно, Павлик раскрыл от изумления рот и, еще сильнее сжав в руках ружье, вместо того чтобы стрелять, вперил в улепётывавшего зайца жадный, воспламененный взор и бросился его догонять с неменьшим азартом, чем это делали, при погоне за перепелками, ястреба. Заяц свернул с дороги на жнивье; Павлик сделал то же самое. Здесь, словно из земли вырос, явился вдруг Цитрин, который, сообразив в чем дело, уж никак не мог отказать себе в удовольствии принять участие в такой необыкновенной забаве: он опередил Павлика и сопровождая свой стремительный галоп звонким и веселым лаем, пытался настигнуть зайца. Но заяц, как ни был напуган, оказался резвее и Павлика, и Цитрина. Он влетел в полосу кукурузы и скрылся из глаз своих энергичных преследователей. Павлик же, потеряв добрую половину своих сил, зацепился ногой за громадный ком земли и будучи не в состоянии сохранить равновесия, упал. Шляпа сорвалась с его головы и, печально закружившись в воздухе, расположилась на остром жнивье; ружье выскочило из рук и отлетело в сторону…
Произошло все это в течение каких-нибудь двух-трех минут. Злополучный охотник сильно ушиб руки и надавил грудь. Он лежал некоторое время в положении человека, потерявшего надежду подняться на ноги, и от отчаяния и досады чуть не плакал.
Фёдор Лукич, издали наблюдавший эту сцену, сначала с напряжением следил за действующими лицами, но увидав неожиданный и странный финал, покатился со смеху… Он хихикал часто и пронзительно.
— Ну, и дурак же, слушайте, я вам доложу! — сказал он, неизвестно к кому обращаясь; потом нагнулся, ударил себя ладонью по колену, посмотрел в сторону Павлика и ни с того, ни с сего, пронзительно крикнув: „ату его! ату!…“, еще сильнее залился смехом. ..
Павлик медленно поднимался и отряхивался. Ударяя себя руками по блузе и брюкам и оправляя на себе охотничьи принадлежности, он в то же время посматривал на шляпу, лежавшую вверх дном, и на ружье.
Фёдор Лукич подошел к нему скорыми шагами.
— Что это, слушайте, с вами? Что случилось? — спросил он, подойдя и сделав серьезное лицо.
Павлик смущенно молчал и поглядывал на ружье; желая удостовериться, цело ли оно, он подошел и осторожно поднял его.
— Зачем же вы бежали? Почему не стреляли, слушайте? — допрашивал его Фёдор Лукич.
— Да неудобно было… я хотел наверняка… — забормотал, наконец, Павлик, осматривая со всех сторон свое ружье.
— Как наверняка?…
Тут ужъ Фёдор Лукич не в состоянии был больше сохранять своей серьезности. Он качнулся, нагнулся, побагровел и залился диким хохотом, далеко разносившимся по расстилающимся розоватым полям…
Случай этот развеселил его и подействовал на него ободряющим образом.
— А что, слушайте, — сказал он Павлику, — я убежден, что заяц, наделавший вам столько бед, скрылся вон в тех виноградниках.
И он указал рукой на видневшиеся вдали виноградники.
— Пойдемте! Нам все равно по дороге… Я непременно разыщу его и ухлопаю…
Павлик согласился; он даже был рад, что заяц, который так „подло подвел“ его, поплатится жизнью.
Фёдор Лукич заранее рисовал себе картину стрельбы этого зайца. Уверенность его возросла еще больше, когда по дороге он застрелил перепелку.
Добравшись до виноградников, он попросил Павлика не мешать ему и принялся за розыски, приказав Цитрину ходить сзади.
Виноградники были плохо обработаны, а иные совершенно запущены: кусты не были окопаны и подняты на жерди, и многие из них поросли лебедой, полынью и диким горошком.
— Больше ему некуда было убежать… Тут-то и должен быть этот зайчура! — промолвил про себя Фёдор Лукич, обводя жадным взором спутавшиеся кусты винограда.
Но он долго и безуспешно искал… Павлик же в это время, вместо зайца, предпочел заняться разыскиванием винограда, который вскоре и был им найден. Он начал есть его, ловко отхватывая губами не совсем зрелые ягоды. Съев одну гроздь белого винограда, он пожелал полакомиться продолговатым, черным, но такого долго не находил; он нагибался и заглядывал под кусты, раздвигая и поднимая их, переходил из одного виноградника в другой…
Вдруг из-под одного куста выскочила рыжая, тощая, с обрубленным хвостом собака, — помесь дворняжки и польской легавой, и поджав свой куцый хвост, кинулась в сторону, но вскоре остановилась повернула полинявшую морду и принялась неистово лаять. Павлик подумал сначала, что это тот самый заяц, которого собирался ухлопать Фёдор Лукич, и приподнял было даже ружье с намерением стрелять, но услышав собачий лай, сообразил в чем дело и, поручив левой руке ружье, правой захватил комок сухой земли, который и швырнул в собаку. Бедная собака, сорвавшись с места, пустилась бежать, а через секунду хриплый и отчаянный её лай, перерываемый визгом и рычаньем, раздался из-под развесистого абрикосового дерева.
Павлик хотел было еще, как он про себя выражался, попотчивать ее, но когда, запасшись комком земли, он с этим намерением подходил к дереву,— из-под последнего поднялся с двухствольным тульским ружьем в руках человек, похожий по виду на мещанина-ремесленника и, пристально посмотрев на собаку, перевел глаза на Павлика.
— Что это вы, господин, мою собачку пужаете? — спросил он певучим голосом.
— Да это не я её, а она меня испугала, — ответил Павлик растерянно. — А вы что тут делаете?
— У кажнаго, милый господин, свое дело, знаете… На охоту, к примеру, вышел за „перепелами“, пострелял их маленько, да теперь, значит, и отдыхаю тут, под деревом, – торопливо проговорил незнакомец, сопровождая речь свою жестикуляцией и мимикой, хотя в этом никакой надобности не встречалось.
—- Ну, и много застрелили?
— Не очень много, но и не мало… Перпел нынче больно хитер, уж очень ленив летать, — лежит крепко и с места не сдвинешь.
Павлик подошел к нему ближе и глазами, в которых светилось необыкновенное любопытство, стал разсматривать охотника.
На нем был серый рваный, запачканный красками пиджак, замасленный картуз, короткие рыжие сапоги. Охотничьи принадлежности его состояли из чёрного старого патронташа, из которого, благодаря отсутствию крышки, виднелись жестяные патроны, и большого рога для пороха, висевшего просто на веревочке, перекинутой через плечо. Ростом охотник был невысок, имел бледное, худое лицо, жидкую, белокурую, клинообразную бородку и жидкие усы; серые небольшие глаза были красны и слезились.
Но не столько занимала Павлика наружность охотника, сколько убитые им перепела; на ремешках, прикрепленных к патронташу, висело их штук пятнадцать, на бичевке, привязанной к поясу — штук двадцать, да, кроме того, у ног охотника, на земле, лежало их с десяток; эти последние просто были связаны за ноги красной кумачевой тряпочкой.
— Как! — вскричал Павлик. — Неужели вы один эдакую кучу настреляли?
Охотник посмотрел на своих перепелов, на Павлика, и по его тонким губам скользнула снисходительная улыбка.
— Мы еще их, энтих самых перпелов, и не столько стреливали, — сказал он. — По нонешним временам, к примеру, заметно так, что перпела все мене и мене водится. Прежде не такие кучи бивали его. Тогда и товар энтот был дешевле и много его было — страсть! А нынче што? — плевое дело! Стрелков много развелось — вот и трудненько нашему брату приходится…
— Да разве это вы мало застрелили? — продолжал удивляться Павлик.
— Боже мой, Господи! Нешто энто много, милый человек?
— Да из нас только один господин Ветвицкий, вон там ходит, столько их застрелил… Но ведь он стрелок, да у него и ружье и собака превосходные…
— А что же теперича делать? — усмехнулся охотник,— У нас и собака, и ружье не больно казисты, а все же мы бьем их… Кажному — свое… Вот мы и куропатку, к примеру, стреляем, и бекаса, да и зайца по зимам… А ружье у нас точно некрасиво, да все же — ничего… Кабы у нас были деньги, тогда оно совсем инче было бы… Мы бы тоже барином ездили на охоту, а може так и вовсе не стали бы ею займаться. — На что охота, когда деньги есть — для форцу разе?
Фёдор Лукич так и не нашел зайца. Заметив Павлика, разговаривавшего с каким-то охотником, он подошел к ним.
„Вот почему зайца тут нет… Этот чёрт испугал его!“ —подумал он, с неудовольствием поглядывая на незнакомого охотника.
— Посмотрите, Фёдор Лукич, этот господин охотник говорит, что мало настрелял дичи! — сказал Павлик, указывая на стоявшего охотника и его перепелов. — Посмотрите-ка сюда!…
Фёдор Лукич покосился на перепелов, обвел строгим взглядом мещанина и поправил на голове свою дворянскую шапку.
— Нам, господин, нельзя много стрелять их, — сказал охотник, обращаясь к Павлику. — Первое, значит, пороху и дроби у нас мало, а второе — ходить некогда. Мы, народ рабочий, мастеровой, только и можем походить в праздник, да и то не в кажный… Куда же нам посля энтого много стрелять? Ежели бы, к примеру, кажный день ходить, тогда, значит, другое дело…
— Тогда, пожалуй, после вашего брата нам, настоящим охотникам, и охотиться не пришлось бы,—сказал сердито Фёдор Лукич. — Вы бы все перебили. Разве вы знаете меру?
Но охотник не обратил внимания на его слова, а только на мгновение скосил на него добродушные глаза. Протянув руку и коснувшись жесткими, запачканными коричневою краской, пальцами плеча Павлика, он продолжал с воодушевлением, шевеля своими тонкими безкровными губами:
— Теперича, к примеру, так сказать: вот я застрелил пар двадцать перепелов… Ну, значит, я их продам, к примеру, за рублей пять… На цалковый я куплю пороху, на полтинник, али там больше, — дроби и пистонов, а остальные, значит, пойдут на другое, на прочее там, примерно, на мои нужды…
Он осмотрел свои рыжие сапоги и пиджак, и улыбнулся.
— На пьянство, верно! — резко сказал Фёдор Лукич, рассерженный тем, что какой-то невзрачный охотник- мастеровой застрелил так много перепелов и был причиной того, что он, Фёдор Лукич, не нашел в виноградниках зайца.
— Зачем, господин, на пьянство? Я ведь не очень шибко пью, не то, что другие мастеровые…
— Воображаю, чёрт возьми! Все это пустяки!… Одно доподлинно известно, что ты и тебе подобные хищники немилосердно уничтожают дичь… А потом — ходи, ищи ее!…
— На всех, господин, хватит! — заметил охотник и нагнувшись, поднял с земли лежавших перепелов и стал подвязывать их к поясу.
— Да, как же, хватит! Держи карман! — вскричал Фёдор Лукич, недовольный тем, что охотник, видя его дворянскую фуражку, говорит ему: „господин“, а не „ваше высокородие“, а главное — тем, что ему вспомнились все неудачи его в этот день. — Хватит! — еще сильнее закричал он. — Такие проходимцы, как ты, всю дичь перебьют, чёрт возьми! решительно ничего не оставят! И ведь, слушайте, с какой же стати? чёрт побери, с какой стати — кричал он, неизвестно к кому обращаясь, — Пишут законы об охоте, а исполняют их не так, как следует! Преследовать нужно, пороть надо, драть! Разве ты имеешь право?
Охотник посмотрел на свою собаку, поднял на мгновение слезившиеся глаза кверху, повернул голову в сторону и как-то встряхнулся, задвигав сначала одним плечом, потом другим.
— Мы ваших нравов не спрашиваем, господин, — заметил он, как бы вскользь.
— Я тебе покажу нравов! — закричал Фёдор Лукич, покраснев и взмахнув рукой. — Тебя, по-настоящему, следовало бы как собаку застрелить… Хорошо делают в Париже, или там где-то во Французской республике, что таких, как ты, стреляют! Вот тебе и были бы права! Торгаш! Разве ты охотник? — ты истребитель, чёрт, живодер!..
— Да чаво вы расходились, господин? — не боюсь я вас! —сказал мещанин, опять повернув голову в сторону. — Мне наплевать, значит, ежели, к примеру, таво…
Он качнул головой, сверкнул глазами, обвел то место, где стоял, внимательным взором, как бы ища чего-нибудь, и, вдруг тронувшись с места, торопливо пошел прочь.
— Тоже, к примеру, значит, пристал, как банный лист… Еще господин прозывается, — говорил он как бы самому себе. — Завидно, значит стало, что я застрелил двадцать пар, а он ничего…
— Молчать, каналья! — заорал Фёдор Лукич, сделав несколько шагов вперед и грозя ему ружьем. — Я. сейчас влеплю тебе заряд в лоб! Убирайся в город, ракалия, сапоги точать, полы и двери красить, работать!..
Потом посмотрел на Павлика сурово и строго, кивнул головой в сторону охотника и продолжал голосом, в котором слышался презрительный смех:
— Каков гусь! Охотиться вздумал! Распустилось мужичье, от рук отбилось!..
И опять посмотрев на Павлика свирепо уничтожающим взглядом, быстро повернул голову в сторону удалявшегося охотника, указывал неизвестно куда рукой и. крикнул:
— В город, каналья, работать, штукатурить, плотничать!..,
И хотя злополучный охотник успел уже скрыться в виноградных кустах, — Фёдор Лукич все еще кричал и бранился.
Во время этой сцены Павлик стоял и думал о том, кто прав: Фёдор Лукич или мастеровой охотник. Иногда ему казалось, что Фёдор Лукич хорошо делает, что бранит и разносит охотника, застрелившего такое количество перепелов. Павлик не без удовольствии думал, что охотник после такого строгого внушения совсем бросит охоту и даже, пожалуй, убедит других подобных охотников сделать то же самое, и тогда, конечно, перепелов, и вообще дичи, будет гораздо больше, а следовательно он, Павлик, приобретет возможность, если не теперь, то в будущем, наполнять свой ягдташ точно так-же, как наполняет его Ветвицкий. Иногда же ему странным казалось, Что Фёдор Лукич так жестоко набросился на беднаго охотника, который охотится для того, чтобы продавать убитую дичь и этим поддерживать или улучшать свое существование… „Ведь ему это нужно, — рассуждал Павлик, осматривая жалкую фигуру мастерового. — Для него это даже не удовольствие, а труд, результатом которого является заработок. Да и что из того, что он охотится? Чем он в самом деле виноват, что Фёдор Лукич не умеет стрелять? Здесь уж Фёдор Лукич сам виноват… У него совсем отсутствует способность метко стрелять, — он просто охотничья бездарность“…
Но Фёдор Лукич не так думал. Он ни в каком случае не мог считать себя бездарностью. Он просто убежден был, что ему не везет. Мещанину повезло, а ему нет, — вот и все. Он уверял себя, что хорошо поступил, расправившись с этим хищником… По крайней мере будет знать в другой раз…
С чувством удовлетворенности и торжества выбрался он из виноградников и, как ни в чем ни бывало, принялся опять за розыски перепелов, убеждая себя быть сдержанным и не делать промахов. Но удачи он по-прежнему не имел. Патронов оставалось у него совсем мало, и он все больше и больше приходил в раздражение.
— Только уж невдалеке от самого хутора были убиты им еще два перепела. Первый из этих выстрелов несколько поднял его упавший дух, но зато второй привел его к полному огорчению и досаде. Сперва все шло, как следует: Цитрин стоял крепко и долго, Фёдор Лукич подошел к нему совсем близко, отчаянно кричал: „пиль его, каналью!“ и толкал его то одной ногой, то другой; но когда перепел, находившийся у самого носа собаки, наконец вспорхнул, и Фёдор Лукич с какою-то яростью, не дав ему пролететь и шести шагов, выстрелил, здесь произошло нечто особенное: он увидел, как в лучах заходящего солнца что-то сверкнуло, разорвалось и разлетелось кусками неопределенных форм в разные стороны, и сильно был изумлен. Бросившись вперед, он остановился, как вкопанный. Глаза его забегали, ища перепела, но увы! — в том виде, в каком он думал найти перепела, последнего не существовало. Судьба послала ему мгновенную смерть, он был совершенно разорван: в одном месте валялась одна нога, в другом другая, на траве лежало крыло, там часть туловища, на верхушке стебля кукурузы болталась разбитая головка с другою частью туловища; перышки и пух тоже были рассеяны повсюду ..
На этот раз даже Цитрин был смущен: он не побежал, а медленно подходил то к одной части перепела, то к другой и обнюхивал каждую часть с каким-то недоумевающим соболезнованием…
— Чёрт возьми! что же это такое? — воскликнул Фёдор Лукич, — Неужели я весь заряд в него всадил? Павлик подошел к нему и тоже начал рассматривать остатки несчастнаго перепела.
— Ой-ой-ой, ничего! — сказал он протяжно, — Редко, да метко!..
Тут уж Фёдор Лукич не на шутку рассердился: покраснел, замахал руками, плюнул и затопал ногами.
— И какого дьявола, слушайте, вы все следите за мной! Какого дьявола вы все подсматриваете?! — вскричал он. — Это — подлость, это — наглость! чёрт возьми, убирайтесь прочь наконец!…
Павлик скосил на него свои голубые глаза, отпрянул в сторону, громко засмеялся и бросился бежать.
Прибежав к Жолтановскому, он со смехом начал рассказывать ему о слишком метком выстреле Фёдора Лукича.
Солнце село. Стало темнеть… Стрелять было трудно и потому охотники заторопились.
Фёдор Лукич шагал быстро и отчаянно. Он растрелял все свои патроны и теперь злился на всех: и на Павлика, и на Ветвицкого, и даже на Жолтановского, к которому вообще был расположен, имея в виду улучшить через его посредство свое служебное положение.
Ион ждал охотников у ворот, сидя на лавочке. Он еще больше расстроил Фёдора Лукича. Нагнувшись и внимательно поглядев на его ягдташ, он улыбнулся и сказал:
— Зачего же этта? — годил многа, стрелял пидпидыка немнога?
— А чорт его знает отчего! — ответил ему Фёдор Лукич и с ожесточением плюнул.
Впрочем, когда была подана горячая мамалыга с брынзой и яичницей, а затем жареная курица и вино, опять в глиняных кувшинах, он как будто повеселел.
С наслаждением потягивая из кружки темно-красное вино, он рассказывал про свою встречу с охотником- мещанином и похвастался, как он разбранил его и прогнал в город.
Стальные глаза его сделались масляными; усы растрепались; худые щеки сильно покраснели. Он говорил, что в следующий раз уж не будет таким простаком, а постарается взять с собой побольше патронов, будет осторожен, внимателен, не станет горячиться, Цитрина из повиновения не выпустит и уж тогда, конечно, застрелит не меньше пятидесяти перепелов.
Говорить таким образом ему никто не мешал, потому что Ветвицкий очень исправно ел, пил и молчал, довольный тем, что застрелил более шестидесяти перепелок, Жолтановский отдался течению своих собственных мыслей и восторгался теплотой наступившей ночи, а Павлик, как и вчера, удалился к возившимся у потухавшего огня женщинам и пек кукурузу, поедая грецкие свежие орехи и виноград. Он звонко и весело смеялся, рассказывая молдаванкам про неудачи Фёдора Лукича и про свою погоню за зайцем. Молодая жена Иона тоже смеялась, поворачивая свое покрасневшее от огня лицо и показывая белые зубы, а старуха сдержанно улыбалась, всплескивала худыми, черными руками и ахала. Самым внимательным слушателем Фёдора Лукича оказался в этом случае Ион, который сидел, пил вино, с пожеланиями всем всего хорошего, кивал поминутно головой, прикрытой высокой, черной, барашковой шапкой, улыбался карими, посоловелыми глазами и проводя то одной рукой, то другой по длинным усам, вставлял свои замечания.
— Так, так, — говорил он, — многа пидпидыка застрелять трудна. Эта не то, што варил там какой-небудь мамалыга, али кушат там какая-небудь борш. Эта зовсем другая дела… Пидпидыка маленкий пытица игытрый…
В чем уж он видел хитрость перепелов, — неизвестно, но замечания его не шли в разрез ни со словами Фёдора Лукича, ни с его душевным настроением.
Ночь становилась темнее. Приближалось то время, когда должна была появиться луна. Слабый ветер тихо шевелил листьями деревьев и приносил с собой запах хлеба, травы, меда… От этого ветра как-то невольно смыкались веки и сладко стеснялась грудь, а мысль начинала работать тише и спокойнее, вызывая в душе не совсем ясные, но полные поэтической прелести, образы и картины…
Кузнечики и сверчки, как и вчера, неумолкаемо пели в мягкой траве и в листьях деревьев свои хвалебные гимны…
Наконец была подана громадная телега, нагруженная душистым сеном. Павлик первым взобрался на нее, перекувыркнулся на сене, поднялся на ноги, подпрыгнул и пронзительно крикнул; потом взялся за вожжи и пригласил всех садиться.
— А что же, слушай, колокольчика нет? — спросил Фёдор Лукич, поглядев на конец дышла и на Иона. — А зачего нам колокольчик? Этая дела нам не можна, — ответил с улыбкой Ион и как-то странно причмокнул губами.
— Жаль… А то недурно было бы, слушайте, подвязать его…
Ион что-то промычал и махнул рукой.
За Павликом взобрался на телегу, в качестве кучера, старый работник молдаванин. Фёдор Лукич, забыв все неприятности, принесённые ему Цитрином и почувствовав к нему сожаление и нежность, хотел было посадить в телегу и его, но Ветвицкий и Жолтановский воспротивились этому.
Когда выехали со двора, Павлик, не выпускавший из рук вожжей, погнал было лошадей, но дорога шла полями и была так плоха, что телега несколько раз едва не опрокинулась. Старик-молдаванин попытался отнять у Павлика вожжи, но он не давал, обещая ехать тише.
Таким образом прошло не мало времени, пока охотники наши выбрались на большую дорогу. Здесь уж Павлик, заломив свою шляпу, молодцевато свистнул, как ему казалось так, как свистят только настоящие лихие ямщики, ударил по лошадям, и телега понеслась…
Напрасно старик-молдаванин кряхтел, стонал и протягивал свои высохшие руки к вожжам, Павлик не давал их и отстранял старика локтем. Старик обращался с жалобами к Ветвицкому и Фёдору Лукичу, но из-за стука колес и топота копыт ничего не было слышно.
Ветвицкий полулежал на телеге, курил свою сигару и думал о том, кому бы завтра разослать перепелов. Фёдор Лукич был хмурен. Действие выпитого вина ослабело, и в душе его опят появилась неудовлетворенность. В особенности неприятно сжималось его сердце при мысли о том, как он встретится с женой. Он придумывал способы объяснения с ней.
„Она мне скажет, — думал он: — Где же твоя дичь, почему тратишь деньги? когда я дождусь пальто?“ Ну, а я ей скажу: „Я тут не причем, слушай! — это уж так случилось, не повезло… В другой раз не то будет…“ А она не поверит и скажет: „Да что же ты со мной хочешь сделать, слушай?.. Ничего в другой раз не будет, так всегда ведь с тобой,..“ Ну, тут она и пойдет причитать и браниться… А я ей скажу: „Не беспокойся, слушай, я правду говорю: сегодня не везло, чёрт побери! — завтра или в следующий раз повезет, слушай! Уж ты поверь!.. Вот посмотришь, слушай!.. — Ну, тут она опять начнет… Да, впрочем, что это я все думаю об этом? Скажу ей просто: „Не твое дело, слушай!“ — да и конец… вот и все!..“
Он усиленно мигал глазами, устремленными на спину молдаванина, и старался отогнать эти мысли прочь.
Жолтановский же был в очень приятном настроении. В езде он видел что-то чарующее. Стук колес ему нравился; отлетающую пыль он провожал внимательным взором, следя за тем, как она постепенно редеет, поднимается вверх и пропадает…
Луна светила ярко; ея лучи фосфорическим блеском разбегались по листьям придорожных ветвей, ложились золотистыми пятнами под спящие кусты и деревья… Жолтановский посмотрел вверх. Синева неба была прозрачна, нежна… Облаков не было. Кроткие звезды как будто тихо реяли и колебались, и словно манили туда, к себе, в эту недосягаемую и очаровательную высь.
Л. Кропивницкий.
Если вам нравится этот проект, то по возможности, поддержите финансово. И тогда сможете получить ссылку на книгу «THE IRISH RED SETTER» АВТОР RAYMOND O’DWYER на английском языке в подарок. Условия получения книги на странице “Поддержать блог”