“Природа и Охота” 1898.8
(Посвящается памяти Л. П. Сабанеева.)
Нет тебя нет среди нас, дорогой учитель! А мы пока мы по-прежнему наслаждаемся и природой, и охотой.
Для нас среди лазурного неба светит еще горячее солнышко, на просторных лугах зеленеет травка и льют ароматы цветы, под сенью лесов распевают птички. Та же могучая и разнообразная жизнь кипит среди царства зверей, птиц и рыб, — царства тебе столь дорогого и знакомого.
Равнодушна и безжалостна природа! Поскольку она заботится о продолжении жизни рода, о жизни мировой и вечной, настолько она презрительно относится к смерти отдельной особи. И никак не можем мы примириться, когда она преждевременно отнимает у нас дорогих собратьев.
Мы пойдем в тихие деревенские поля, в глухие леса и там, в девственных уголках, нарвем цветов. Из этих простых полевых и лесных растений мы сплетем венок и положим его на далекую, милую могилу, как памятник человеку такому же скромному, с девственно-чистой душой.
— Поедемте вместе, я вас довезу, — говорил Леонид Павлович, когда мы с ним, приехав из Москвы на одном вечернем поезде, слезли на станции Подсолнечной. Пара ямщицких лошадок быстро покатила наш тарантас по пыльному проселку. Поравнявшись с моей дачей, ямщик остановился.
— Так завтра пораньше приходите, —прощался Леонид Павлович.
— Непременно, непременно!
— Захватите какую-нибудь еду, а то со мной только черствые пирожки.
— Ладно.
Я пошел к себе в дом, а он, со своими удочками в чехле, корзиной и ведром для живцов, отправился дальше, на пристань Сегежского озера, в охотничий домик.
На другой день, чем-свет, захватив рыболовные снасти, я отправился на место ловли, плотину, находившуюся верстах в двух от моей дачи. Захватил я и еду, но так как с вечера не успели ничего приготовить, а поутру все мои домашние так сладко спали, что добудиться их было невозможно, — я захватил тоже только одни черствые пирожки.
Утро было ясное и холодное, какое обыкновенно бывает после жаркого дня в июле. На седом от росы лугу я оставлял за собой следы в виде зеленой тропы; сапоги промочились насквозь. С озера доносились крики чаек и гагар. Огромная стая уток шумно пронеслась над самой моей головой и опустилась в озерную заводь. Заяц выскочил из высокой травы и, курьезно отряхиваясь на бегу, запрыгал в соседнюю рожь. В деревне пастух собирал стадо; дребезжащие звуки жалейки, наигрывавшей заунывную песенку, далеко разносились по окрестности. Когда я прошел луг, затем небольшой лесок, в котором получил холодный душ, и вышел на берег озера, передо мной открылась чудная панорама. Солнце еще не взошло, но от зари было совсем светло. Из-под поднявшегося тумана озеро предстало, как самое чистое зеркало. Мирно раскинулось оно в своих живописных берегах, отраженных до мельчайших подробностей в этом волшебном зеркале. Лодка со свернутым парусом, плавучий островок, куст палочника, всякая утка—все это было точно вырисовано яркими контурами на блестящей поверхности озера. Выпрыгивающая малявка, воронки от повернувшейся у поверхности рыбы, вылетающие из воды, в погоне за плотвой, щуки — все это было отчетливо видно.
Эта милая картина, это свежее, тихое утро бодрили дух. Прилив какой-то детской радости ощущался в наболевшей груди…
Очутившись на плотине, я еще издали увидал, что на балконе около пристани кто-то удит. Да это он, Леонид Павлович. Его так легко узнать по крупной, молодцеватой фигуре. Он очень занят: беспрестанно наклоняется, взмахивает руками, очевидно, закидывая удочки, и опускает руку в сажалку для живцов. „Должно быть клев“, подумал я и поторопился.
— Что же вы поздно? — крикнул мне Леонид Павлович, когда я приблизился к балкону.
— Это не я поздно, а вы очень рано… Есть что?
— Немножко есть.
Он поспешил к удочке, которую чуть было не стащила с моста попавшаяся рыба. Я посмотрел на стоявшее около рыболова ведро для добычи, и рот разинул от удивления. Из высокого ведра торчали хвосты… окуней. Я даже рассердился от зависти.
— И это немножко? — укоризненно покачал я головой.
— Всего пять штук, — улыбнулся Леонид Павлович своей добродушной и как бы застенчивой улыбкой.
— Да чего в них и сотнях! Я бы целую лодку отдал за пару вот таких.
Я вытащил одного красавца из ведра и прикинул на руке.
— Фунта четыре, — восторгался я.
— Ну, нет: около четырех, может быть, — заметил Леонид Павлович.
Ловил он на донные удочки, наживляя плотичками и забрасывая аршин на двадцать от балкона.
Я тоже принялся удить. Но и мне, и ему теперь попадали средние окуни, а потом пошли и вовсе мелкие. Становилось скучно. Я не заметил, как взошло солнце, но все окружающее было уже залито его красноватыми и еще холодными лучами. Озеро слегка затуманилось; как будто на него накинули самую легкую вуаль из прозрачной кисеи. Кряканье уток, хныканье гагар и лысух и карканье чаек замолкали, зато слышнее завозилась рыба. У самой пристани то и дело выпрыгивала плотва, болтыхались щуки и резали поверхность окуни, стрелой носясь за малявкой. Слышно было, как в соседней заводине, в травах, шлепались лини и караси.
— Отошла от берега; надо в лодку, — сказал Леонид Павлович.
Мы собрали снасти и пересели в ялик. Отъехав от плотины сажен тридцать, мы опустили якоря, куски чугунных рельс, и стали удить на излюбленном Леонидом Павловичем местечке. У него было намечено несколько таких местечек, и он ловил на них всегда успешно.
Относительно добычи про Леонида Павловича можно сказать, что там, где ловили остальные рыболовы десятки фунтов, он налавливал пуды. Еще такого специалиста по уженью и вообще человека, до изумительной тонкости изучившего жизнь рыб, птиц и зверей, я думаю, не найдется в целой России. Впрочем, успеху ловли содействовало и не одно знание, а также и удивительные настойчивость, энергия и неутомимость Леонида Павловича. Тут помогала, конечно, и его физическая сила. Передвигать лодку с места на место, причем всякий раз требовалось вытаскивать из ила завязшие пудовые якоря, ловить на несколько удочек, когда и с одной-то не управишься — для него ничего не значило. Едва мы расположились на своем ялике, как на озере стали появляться лодки и других рыболовов. Вот француз Депре, страстный и симпатичный рыболов, один из неизменных посетителей Сенежа, даже выстроивший под конец жизни себе дачу на берегу озера.
— Мне доктора предписали гроб, — говорил он знакомым, — но я говорю: погодите, зачем умирать? Я лучше буду жить на Сенеже и ловить рыбу—и гроба мне тогда не надо.
Милый собрат по страсти! Не долго спасали тебя озеро и любимая охота, и ты уже почиваешь в могиле.
Недалеко от Депре стал доктор Г., а за ним артист Императорских театров Ж. Вся эта компания расположилась по правую сторону балкона; на левой же стороне виднелась лодка князя В., а рядом с ним в маленьком досчанике стоял студент и, не обращая внимания на свои удочки, прекрасным баритоном пел арию из Демона, возмущая своим пением Леонида Павловича.
— Баловник, — говорил он по адресу студента, — таким не рыбу ловить на озере, а кукол на подмосковных дачах. Там и распевал бы свои серенады.
Вообще дилетантов во всех видах спорта Леонид Павлович не выносил; он узнавал их сразу и называл презрительно „баловниками“. Действительно, такие люди, в глазах истинных охотников, как-то опошливают любимую страсть.
Клев окуней в это утро был роскошный, даже на Сенеже из выдающихся. Из любопытства мы забрасывали двойчатки и тройчатки, и попадало сразу по два и по три окуня. Брали они не только на снулую малявку, а даже на обрывки рыбок, на крошечные кусочки, чуть не на пустой крючок. Так, Леонид Павлович поймал порядочного окуня на глаз из плотички, а я на жабры из неё же. Были закинуты и щучьи удочки, но клевала щука плохо, редко и большею частью только мяла живца, не захватывая крючок. Поймали несколько щурят. Но вот пропал поплавок на удочке Леонида Павловича, лежавшей все утро покойно на носу лодки и наживленной довольно крупным карасем. Леонид Павлович взял в руки удилище, придержал пальцем катушечный шнурок и, дав натянуть его, подсек. Затрещала катушка от быстро разматываемого рыбой шнура.
— Кажется, порядочная, — заволновался он.
Трудно представить тому, кто только видал Леонида Павловича в Москве, в его редакции или на заседаниях разных обществ, что этот на вид олимпийски-спокойный, неразговорчивый и как будто даже угрюмый человек, мог так преображаться на рыбной ловле, среди природы и любимой забавы. Здесь был уже не строгий редактор и серьезный ученый, а суетливый охотник, весельчак и шутник. Знал я Леонида Павловича лет двадцать, как редактора, и некоторое время жил даже с ним и никогда не видал его сердящимся до выхода из себя и бранящимся. А тут, на уженье, без улыбки невозможно было смотреть, как он раздражался от перепутанной лески, от застрявшего на катушке шнура или от ушедшей из рук добычи; как мило и наивно он сердился, превращаясь в какого-то нетерпеливого, капризного ребенка. Все это показывало, какой искренний и безумно-страстный он был охотник.
Дав щуке погулять на почтительном расстоянии от лодки, Леонид Павлович стал сокращать шнур. Удилище гнулось; из воды по временам показывалась огромная зубастая пасть бьющейся добычи.
— Разве отпустить, а? дать еще погулять? — обращался ко мне Леонид Павлович.
— Ничего, подводите, — нетерпеливо убеждал я, подготовляя сачок.
Щука была подтянута к самой лодке, и я подхватил ее сачком. Экземпляр был фунтов в пятнадцать. Но Леонид Павлович, вынимая дрожавшими руками крючок из добычи, виновато уверял, что больше двенадцати не будет.
С поимки этой щуки мы как-то сразу устали ловить и перестали наживлять удочки. Солнце уже порядочно поджаривало нас. Леонид Павлович снял шляпу и вытирал платком мокрый лоб. Улов был прекрасный, мы были удовлетворены вполне. От круглого, заросшего бородой, типично-русского лица Леонида Павловича веяло полным довольством. Небольшие глазки его радостно светились, на больших губах играла добрая улыбка. При смехе Леонид Павлович показывал свои крепкие, белые и удивительно маленькие зубы.
— У меня две аномалии, — говорил он. — крошечные зубы и пульс наверху.
Действительно, пульсовая жилка была у Леонида Павловича совсем наверху руки, и, чтобы слушать пульс, не надо было ощупывать его около сухожилий.
— Кто-то говорил мне, что это признак недолговечности, —смеялся он.
Но, глядя на его плечи, грудь и всю богатырскую фигуру, невозможно было предполагать, что смерть возьмет его в сильных еще летах…
Поднялся ветер, по озеру пошла рябь и оно приняло довольно неприятный характер. Не видно стало ни птиц, ни плескающихся рыб. Мы собрались завтракать. Леонид Павлович едва вытащил из-под лодки кружок с добычей. Поймали около двух пудов окуней и щук Еще труднее было вытаскивать далеко засевшие в грязь якоря. Но вот все сделано. Мы у пристани.
Когда мы выгрузили свою добычу на берег с тем, чтобы отнести ее на погреб к приказчику Сегежского имения, нас обступили съехавшиеся на пристань остальные рыболовы. Огромная куча бьющихся рыб, особенно два окуня—четырехфунтовика приводили в восторг и зависть рыболовов!
— Вот это ловля! Вот это я понимаю.
— Черт знает что такое! Где только они откопают? — И вам не стыдно, Леонид Павлович, так всех объуживать?
Мощная фигура Леонида Павловича возвышалась среди этой кричащей и волнующейся толпы; он чувствовал себя как бы виноватым и с своей застенчивой, добродушной улыбкой оправдывался:
— Это потому, что я раньше всех начал удить. Ведь крупные окуни попали еще до зари. Потом вы не так, господа, делаете!
И Леонид Павлович с увлечением принялся объяснять всем, как надо ловить, на что, когда и на каких местах.
В номере охотничьего домика мы засели за самовар. Мой милый товарищ по утренней ловле положил на столе свои пирожки, а я свои.
— У вас тоже самое?—засмеялся он.
Я стал извиняться и оправдываться. Но нам есть вовсе не хотелось. Напившись чаю и оставив пирожки нетронутыми на столе, мы, словно подгоняемые неведомой силой, опять устремились к лодке и отправились расставлять кружки на щук. Только после этого занятия у нас разыгрался аппетит и мы готовы были, кажется, съесть что угодно. Но, увы, когда мы вернулись в свою комнату, даже черствых пирожков там не оказалось: их скушал в наше отсутствие сеттер приехавшего охотника, и от пирожков осталось только одно воспоминание в виде промасленной бумаги. Удовлетворились добытой с трудом кринкой молока и черным хлебом.
Леонид Павлович решил до вечера поспать и расположился на охапке брошенного на пол сена, а я отправился домой.
Мог ли я думать тогда, прощаясь с незабвенным учителем-товарищем, что встреча с ним не повторится, что вижу его последний раз в жизни.
В. Сысоев.
Если вам нравится этот проект, то по возможности, поддержите финансово. И тогда сможете получить ссылку на книгу «THE IRISH RED SETTER» АВТОР RAYMOND O’DWYER на английском языке в подарок. Условия получения книги на странице “Поддержать блог”