Приходилось ли вам, читатель, бывать в суде и слушать дело, по которому обвиняемый должен быть несомненно оправдан? Уже из опроса сторон, из всех обстоятельств дела вам ясно, что обвиняемый невиновен безусловно, что налицо тот главный пункт для оправдания, на который должна опереться защита. Выходит защитник; речь начинается. Вы слушаете красноречивое, но несколько утомительное предисловие, за ним идет разбор дела по существу. Что же это! Льются по-прежнему потоки словоизвержений, расцветают цветы красноречия; вот-вот затронется главное, нужное, после чего всем станет ясно, что дело сделано, сброшено покрывало, скрывавшее истину. Но нет, словесный поток мчится куда-то прочь, обходит, скользит около. Вас начинает томить; наконец, является и опасение, что покрывало с истины так и не будет сброшено, невинный будет осужден, благодаря неумелому защитнику. Но вот из груди вашей вырывается вздох облегчения: слово сказано, покрывало сброшено, истина ярким светом загорается пред всем этим людом, собравшимся судить и наблюдать за привлеченную к ответу жертвою.
Эта привлеченная к ответу жертва — наше любимое детище, весенняя охота…
Как безжалостна, суха была речь «прокуроров»! И, Боже мой, как долго, как утомительно долго и скучно велась защита! Наконец слово сказано и засияла обнаженная от покрова истина.
Слово сказано уважаемым Я. Байковым; слово это: весенняя охота, по сравнению с охотами других сезонов, самая безвредная для размножения дичи.
С первого взгляда эта истина похожа на ересь. Мы так привыкли слышать, что в весенней охоте заключается главная причина оскудения дичью; нам так ясно представлялось, что каждая убитая весною самка лишает нас на лето 5–10-ти-молодых (жаль, что мы эту мысль не доразвили: одна самка выведет 5— 10-ть молодых, эти 5—10-ть в свою очередь выведут по 5—10-ти и т. д., и т. д. до бесконечности; какая увлекательная перспектива!) — и вдруг является смелый человек, который открыто бросает нам правдивое слово: «самка, когда вы ее ни убьете, весною ли, летом или осенью, останется все же не чем иным, как самкой, и, убивая ее, вы убиваете одновременно и могущий получиться от неё приплод; вопрос тут только во времени: этим летом она дает потомство или будущим? Следовательно, чем больше вы убьете самок известной дичи, тем губительнее это будет в смысле размножения этой дичи, и та охота, на которой вы всего больше их убьете, будет охота наиболее вредная и потому наименее желательная». И далее: «есть немало мест, где весенняя охота давно уже или вовсе не производится, или практикуется очень мало и притом вполне правильно, и однако же, несмотря на это, никакого улучшения там летней охоты на местную дичь не только не замечается, но, напротив, с каждым годом она становится все хуже и хуже. И причина этому там только одна: безалаберная летняя охота».
Эта истина статьею г-на Байкова доказана неопровержимо. «Прокуроры», желающие полного запрещения весенней охоты, не имеют права не согласиться с нею. Всякий ретивый охотник, имеющий в распоряжении достаточно времени и средств, скажет, положа руку на сердце, что к концу летнего сезона он весьма основательно очистил от дичи места района своих охот; многие выводки выбиты до пера (при средней даже стрельбе это вещь самая возможная). Несколько лет такой похвальной деятельности — и вот является оскудение… Да как оно могло не явиться?! Не пахнет ли иезуитизмом это игнорирование истребительности летней охоты и ярое домогательство абсолютного запрещения весенней охоты, в общем — чрезвычайно недобычливой? Если это делается заведомо, то это недостойно истинного охотника (разумею и порядочного человека). Не лучше ли сознаться, что страсть часто завлекает нас за пределы благоразумия, что в погоне за количеством мы нередко утрачиваем право называться охотником, а становимся «стрельцами». Многие ли из нас не бьют матку от выводка? Многие ли стреляют тетеревят по выбору, избегая убивать самок’? Многие ли удержатся от выстрела из балагана в подлетевшую к чучелам тетерку (а ведь тетерки подсаживаются куда чаще косачей)? Многие ли в состоянии уехать с охоты, если есть еще дичь, не расстреляны патроны, свежа собака и не подламываются от усталости ноги?
На все эти вопросы скажем откровенно: «нет, очень и очень немногие способны на это».
Скажут: «охота — страсть, как же не зарваться?»
Против этого у меня не найдется возражения. Но надо же и возможно хоть изредка одумываться и сдерживаться.
Взгляните картинку. Жаркий день половины июля. По мелкому вырубу бредет охотник, да, не идет, а бредет: с раннего утра рыщет он; весь обвешался убитыми тетеревятами; кажется, уже места нет привесить хотя бы одного; кажется, легонько толкнуть его и свалится с ног эта измученная, обремененная добычею, жертва страсти. Но вот, тоже достаточно притупевшая собака оживляется, ведет, стала. Загремели выстрелы, началась бестолковая стрельба, с безобразными пуделями, с улетающими умирать подранками. В левой руке два только что взятых тетеревенка, но привесить их некогда: взлетает новый; вскидывается ружье; левая рука, не выпуская тетеревят, на цевье; гремит выстрел… Вот мы до чего доходим!
Истребительна промысловая охота, но весьма ограничено время её деятельности. Неделю, — две, позволят утята и подлинь ловить себя сетями, душить собаками, выбивать палками, а пройдут эти две недели и промышленник, в громадном большинстве, не стреляющий в лет, начинает «ползать», «скрадывать», «нажидать», убивая в десять раз менее любого плохонького стрелка в лет.
Мне привелось начать охоту в Европейской России, теперь охочусь в Забайкалье, и нигде никогда не видал я промышленника, способного сколько-нибудь конкурировать в деле истребления дичи с охотником не промышленником (я говорю об охоте по перу). Если хотите уничтожить в промышленнике и эту дозу возможности истребления, запретите (с помощью строжайшего надзора) охоту на то время, когда дичь может им истребляться, — время это небольшое. Отодвиньте сроки начала охоты, дайте возможность дичи окрепнуть, и деятельность этих злокозненных промышленников (за малым исключением) сведется на нет.
Не упускайте из виду, что главными дичеистребителями являются обыкновению «маленькие промышленники». Эти действительно способны причинить страшное зло размножению дичи. Мне никогда не приводилось жить в местности, где собирание яиц дичи стало чем-то профессиональным, но когда случалось читать об этом статьи, в которых рассказывалось, что добычею, являлись чуть не целые лодки, наполненные яйцами, я приходил в ужас. Даже там, где не существует собирания яиц, как профессии, «маленькие промышленники» причиняют достаточно зла, без сравнения больше промышленников бородатых.
Найдите средство обуздать в этом отношении крестьянскую детвору, и наступит исключительно наше царство, царство «интеллигентнаго охотника».
Царствование наше, повторяю, жестокое: мы вооружены отличными скорострельными ружьями, у нас чудные помощники — сеттера и пойнтера, у нас свободное время и деньги — все за нас! Но есть и между нами, и немало, сознающих, что охота и дичеизбиение не одно и то же. И как ни увлекает их наша благородная страсть, они умеют не доводить ее до необузданности, а если иногда и зарываются, то сознают что сделали, и не ставят эту необузданность общим правилом своей деятельности.
Знаю, что эти последние строки вызовут недовольство многих уважаемых и дельных охотников; знаю, что никому так не противна узда, как именно охотнику; знаю, что многие готовы добровольно отказаться и поступиться своею свободой, нежели подчиняться кажущимся им несправедливым законоположениям; знаю все это и все-таки своих строк не вычеркиваю.
За последнее время, к нашему счастию, вырабатывается и начинает входить в плоть и кровь здравая охотничья этика, роль которой неизмеримо выше всяких узаконений и ограничений. Верю, что недалеко то время, — оно уже подходит, — когда исчезнет хвастовство количеством убитой дичи, когда всякий, даже без свидетелей, не решится убить матку от выводка, постыдится собирать еще невзлетающих утят. Исключения будут всегда, но это будут именно исключения.
Я решительно отказываюсь верить некоторым «мыслителям», с комичною серьезностью авторитетно уверяющим публику, что охотники набираются главным образом из людей жестоких, тупых, неспособных относиться критически к своим действиям. Этот абсурд выдуман теоретиком и самым радикальным образом ежедневно отрицается практикой жизни. Однако, несмотря на мою уверенность в хорошее и недалекое будущее (которое многие, вероятно, назовут утопией), я нахожу, что законоположения, ограничивающие возможность необузданности со стороны господ, для коих охотничья этика не существует и существовать никогда не будет, — я нахожу для таких господ законоположения эти решительно необходимыми.
Пусть же те, в чьих руках власть и сила, обратят надлежащее внимание на почти безусловное разрешение охоты на все и на вся в летний сезон и признают летнюю охоту, — что и есть на самом деле,—во много раз истребительнее охоты весенней. Потерять роскошную, хотя и малодобычливую весеннюю охоту—и тяжело, и не обусловливается необходимостью.
Спасибо же истинному охотнику г-ну Байкову, взявшему на себя инициативу нового и вполне правдиваго решения животрепещущего вопроса—о весенней охоте.
И. Каменев.