“Природа и Охота” 1899.8-10
Пересекши полотно железной дороги, продолжали путь на северо-запад. Скоро степь переменила свой однообразный вид. Показались следы недавней обработки; степь приняла вид заброшенной пашни. Многочисленные поливные канавы (арыки), закрытые высокой, сочной травой, затрудняли движение. Вдали показались серо-бурые развалины. На вопрос генерала, который совершенно остыл от своего гнева и по-прежнему мило шутил,— на вопрос его, что это за развалины, Осипов объяснил, что они называются Кейна-Кара-Хан-Тепе (старая крепость Кара-Хан), что их несколько и что, по всей вероятности, это остатки какой-нибудь крепости.
Дальше Закражевский обратил внимание генерала на ряд колодцев, которые служат, как для производств работ кяриза, так и для очистки в случае нужды подземной галереи.
Долго ехали охотники по линии этих колодцев, пока не показались четыре кибитки. Побежал, вырываясь из земли, небольшой ручеек и окончился четырехугольным водоемом.
Первыми возвестили приезд охотников громадные овчарки, бросившиеся от кибитки под ноги лошадям. По их лаю тихий до сих пор поселок моментально оживился. Несколько человек туркмен, надевая находу халаты, бежали навстречу начальству. Седобородый старик, глава поселка, поддерживая стремя пристава, прежде всего осведомился, что прикажет бояр приготовить на обед.
— Как прикажите, ваше превосходительство, теперь закусить, или прежде пойдете поохотиться? — спросил Осипов генерала, который с любопытством осматривался кругом, заглядывал в кибитки и вообще был, видимо, крайне поражен убогой обстановкой туркменской жизни.
— Я думаю сперва поохотиться, а они к этому времени приготовят поесть. Куда же идти-то?
— Да вот, ваше превосходительство, сюда, — указал Закражевский на начинающуюся невдалеке пашню, окруженную высокой, чуть не по пояс травой. Тут туртушек, должно-быть, пропасть: они всегда в таких местах водятся.
— А мне, ваше превосходительство, разрешите уж остаться, — попросил Осипов. — У меня и дробовика нет, да и обедом надо распорядиться.
— Как угодно-с! Так мы, капитан, значит, с вами идем. Только джигита мне взять… Вот ты пойдешь со мной, — ткнул генерал на стоящих рядом с ним джигитов с двустволкой и ягдташем. А кроме того, пускай и третий идет, да возьмет с собой бутылку вина и стакан. Ужасно пить хочется… Жара невозможная!.. А как же без собак-то!?—в недоумении остановился генерал.
— В собаках надобности не встретится. Дичи черезчур много, а убитых джигиты подберут,—пояснил Закражевский, заряжая двухстволку.
Процессия двинулась. Закражевский пошел в одну сторону, а генерал, сопровождаемый тремя джигитами и переводчиком, — в другую. Скоро захлопали ружья.
Осипов, распорядившись, чтобы заварили чай, сделали кавурму )1, уселся в тени кибитки и в полудремоте смотрел на давно приевшийся ему пейзаж. Подошел Муррюк с чайником и чашкой в руках и с помощью одного из парней, разостлав перед приставом платок, положил сахарный леденец и принялся наливать чай.
— Плохой охотник генерал! — в полголоса заметил он, хитро улыбаясь.
— Чем? — вяло спросил Осипов.
— Разве можно так охотиться? — покачал головой туркмен. — Ружья сам не несет. Идет стрелять, а за ним вино несут… Стрелять не умеет, глаза нет… И ездить не умеет… Сидит так…—и Муррюк сгорбившись представил, как ездит генерал.
— Довольно… Не твое, дело! — притворно-сердитым голосом остановил его Осипов, невольно улыбнувшись на выходку старика. Гомерический взрыв хохота, раздавшийся по ту сторону кибитки, обратил его внимание. Осипов наклонился и заглянул назад. Джигит, сын Муррюка, молодой парень с длинным носом и комичным выражением безусова лица, местный остряк, что- то, видимо, представлял в кругу туркмен, пивших чай. Заметив, что на него смотрит начальство, он мигом принял серьезно-комическое выражение и, как будто ни в чем не бывало принялся оправлять широкий пояс.
— Еген – Дурды, ты чего там? — спросил улыбаясь Осипов.
— Ничего, господин, — с самым невинным видом ответил тот, беря под козырек.
Остальные охотники, не будучи в состоянии удержаться, так и покатывались со смеху.
— Чего он там наделал? — спросил пристав.
— Вот, господин: — сдерживая приступы хохота, ответил Ата, поднимаясь с земли, — Еген-Дурды показывал, как генерал ружье требовал.
— А, ну-ка покажи!..
— Врут они, господин, ничего я им не показывал.
— Знаю я тебя… Показывай!
Еген-Дурды надвинул папаху на лоб и придавши грозный вид своей физиономии, сгорбившись, объяснил по-туркменски.
— Генерал едет, а Султан а Нуроу сзади… вдруг джейраны… Генерал, как замечется из стороны в стороны и, поворачиваясь, он начал кричать, коверкая русские слова: „Ружё, ружё! дьот! Заряжи, заряжи! Не то!“
Вся фигура джигита была настолько комична, голос так похож на тенорок генерала, что Осипов не мог не расхохотаться и, махнувши рукой, принял прежнюю позу.
Солнце быстро склонялось к западу и было уже далеко от горизонта. В степи начинало делаться прохладно, а выстрелы охотников все еще не прекращались и гремели один за другим. Белый китель Закражевскаго чуть виднелся среди густых зарослей; генерал со своей свитой ходил ближе к кибиткам. Осипов, подремывая, лениво пил чай. Хлопнул выстрел и что-то ударилось о кибитку невдалеке от его головы. Николай Иванович открыл глаза: белое облачко тихо расползалось около головы генерала и не успело оно совсем разойтись, как опять блеснул огонек и рядом с приставом, как горохом, сыпануло в войлок кибитки.
— Вот тѳбе!.. Так ведь он и убить может! — вскочил тот на ноги, догадавшись, что до него долетает дробь столичного охотника. — Вот еще горе-охотник! По кибиткам стреляет! — ворчал Осипов, переходя на другое место.
— Зачем, господин, ты на солнце-то ушел? поинтересовался Муррюк.
— Охотник-то чуть не убил меня!
— Ну, — протянул недоверчиво туркмен, но новый заряд, целиком всаженный в стоящую рядом кибитку, подтвердил слова пристава.
— Вот так охотник! — тихо разсмеялся Муррюк и, покачивая головой, отошел в сторону.
Наконец, охотники вернулись.
Генерал убил всего две туртушки, но эти трофеи привели его вновь в самое прекрасное расположение духа. Поужинав жирной бараниной, напившись мутного чая с соленым привкусом, столичный гость, неутомимо болтая, видимо, и не помышлял об отъезде; только когда сумерки сгустились, охотники двинулись в обратный путь. Впереди в качестве проводника ехал Муррюк. Бодро шли напоенные, успевшие отдохнуть лошади, как бы чувствуя, что направляются домой. Генерал громогласно ораторствовал, перескакивая с предмета на предмет. Сзади ехавшие туркмены хохотали и весело переговаривались; но чем темнота делалась гуще, чем ярче загорались звезды, тем разговор делался отрывистей, молчание продолжительней и, наконец, затихли всадники. Быстро наступившая темнота южной ночи окутала молчаливую степь. Широко раскинулся темно-голубой свод, усеянный мириадами звезд, слабый, мерцающий свет которых не в состоянии был рассеять черный покров ночи. Дремлют всадники и только равномерный топот коней нарушает безмолвие степи. С трудом можно различить силуэты туркмен, только белые кителя офицеров, да серый конь идущего впереди Муррюка колеблющимися пятнами выделяются из мрака.
Столичный гость начинает выказывать нетерпение. После продолжительного молчания он сердито говорит:
— Скоро приедем?.. Много еще осталось?
Осипов по-туркменски передает вопросы во мрак ночи, откуда, от сильно опередившего проводника, слышится равнодушно неторопливое:
— Не скоро, господин. Половины пути не проехали.
— Чёрт знает, куда мы едем! — говорит генерал, выслушав по-русски ответ. — Зги не видно!.. Может-быть, мы и с дороги-то сбились…
— Нет, ваше превосходительство, не может быть этого! — слышится покойный голос Закражевскаго. — Во-первых, тут и дорог нет, а во-вторых, туркмены так привыкли к своей степи, что куда угодно с завязанными глазами проведут .
Опять замолчали… Вот послышался треск, вспыхнул огонек спички и потянуло запахом табаку, — один из джигитов закурил папиросу и… опять ни звука, кроме топота лошадей.
— Посмотрите, какая яркая зеленая звезда и как низко! — послышался голос генерала.
— Где, ваше превосходительство? — спрашивает Осипов, кидая папиросу, которая мелькнула в темноте светлой точкой, упала и долго еще светилась в сухой траве.
— Во-он! Направо-то! Низко, низко… Зеленая такая.
— Это не звезда, ваше превосходительство, — после непродолжительного молчания отвечает Закражевский.—„Это семафор“.
— Да, семафор! подтверждает Осипов.
— Какой семафор?—отзывается генерал.
— Станционный, ваш превосходительство… Семафор на станции Дарт Кую.
— Нет!.. Это—звезда!
Поднялся спор, за решением которого обратились опять во мрак ночи, по тому направлению, где белелся круп лошади Муррюка. Проводник категорически заявил, притом таким уверенным тоном, что гость и спорить перестал, что это действительно фонарь станционнаго семафора.
— Значит, скоро приедем? — радостным тоном спрашивает генерал.
— Муррюк, далеко?
— Больше половины проехали, а все еще далеко.
— Ошибается все ваш проводник! — недовольным тоном заметил генерал.
— Никак нет, ваше превосходительство, действительно еще, должно-быть, далеко.
— Что ж, по-вашему, за десять верст будет виден огонь?
— За десять, не за десять, а верст за 6—7 действительно может быть виден. — Странно!..
— Сами убедитесь, ваше превосходительство.
Замолчали. Идут. Ехали, ехали, а зеленый огонь, не увеличиваясь, не уменьшаясь, светит все так же ровно. Даже утомительно делается. Кажется, что не двигаешься с места, и если бы не топот, не ощущаемый всадниками равномерный шаг лошади, то совершенно бы потерялось представление о движении.
Наконец, где-то вдали сразу загорелся красноватый огонек, за ним другой, третий.
— Базар… Скоро приедем! — успокоил Муррюк нетерпение господ.
Много еще времени прошло, пока огоньки базара сделались многочисленнее, ярче, отчетливей. Промелькнуло справа какое-то темное пятно, не то сад, не то дом; вдали обрисовались сперва чуть заметно, а потом все отчетливее и отчетливее контуры караван-сарая, освещённого фонарями станционных зданий с чернеющими около них садами, и охотники въехали на скудно-освещенную базарную площадь. Ужинать никому не хотелось, и усталые все тотчас же разошлись спать. Генерал направился к себе в вагон, оба офицера поместились в кибитке.
Степь, по которой на другой день к востоку ехали охотники, опять изменила свой наружный вид.
Проехав большой аул, состоящий из кибиток, они сразу вступили в пески. Небольшие, частые кочки, покрытые оголенными кустами саксаула, бесконечно тянулись во все стороны, сливаясь на севере с желтыми, песчаными буграми, так похожими на застывшие волны жёлтого моря. Узкая тропинка вилась между кочками, и жиловатые серые корни саксаула перекрещивали ее, как гигантские змеи. Изредка, как ледяные озера, ослепительно ярко блестели под палящими лучами солнца громадные солончаки. Они еще не успели просохнуть от весенних дождей и лошади вязли почти по самую бабку. Горы остались далеко на юге, и их неясные очертания скорее можно было принять за тёмные тучи, скопившиеся у самого края чистого, безоблачного неба.
Долго тянулись пески и сразу прервались, перешли в так называемый по-туркменски „токяй“. Громадная, ровная, как отполированная, поверхность без малейшей растительности, раскинулась перед охотниками. Ни кустика, ни соринки, ни расщелины, ни холмика на ней; как будто нарочно кто-нибудь для танцев выровнял землю. Белый лёс2 блестел, лоснился, и отсвет его резал глаза, как режет белый покров снега в ясный зимний день. Гулко отдавался топот коней, можно было подумать, что пустота находится под этим естественным паркетом. Проехали токяй и опять вступили в пески. А кругом стояла абсолютная тишина: ни зверя, ни птицы, ни насекомаго не видно и не слышно на много и много десятков верст кругом.
Сегодня число туркмен-охотников еще увеличилось несколькими добровольцами, около же лошадей бежали, изнемогая от жары, штук 5—6 огромных белых с желтыми подпалинами овчарок, да три-четыре борзых, из которых одна или две были закрыты небольшими войлочными попонами. В полдень остановились для завтрака на колодце, около которого стояли две старых изодранных кибитки овцеводов. В яме, представляющей колодец, съ загрязненными и затоптанными баранами краями, вода была горько-соленая и настолько мутная, что заваренный на ней чай казался подправленным молоком и, несмотря на это, горячий напиток, в который охотники в изобилии подлили вина, показался превкусным, так что генерал даже назвал его „нектаром богов“.
Садились на лошадей, чтобы двинуться в путь, как Меджид бек обратился к Осипову.
—Господин капитан, Сафар-бек отстал.
— Какой Сафар-бек? — не соображал тот сначала.
— Переводчик из уезда.
— Ну, и чёрт с ним!
— Что такое? В чем дело? — вмешался подоспевший Закражевский.
— Да вот ваш переводчик отстал.
— Почему?
— Лошадь у него захромала, господин капитан, — объяснил Меджид-бек.
— Послушайте, Николай Иванович, а ведь дело-то скверное! Он тут в первый раз, дороги не знает. Заблудится еще пожалуй.
—- Что-ж, можно будет послать ему навстречу кого-нибудь из джигитов. Пошли, Меджид-бек, кого-нибудь, кто дорогу тут лучше знает.
— Слушаю, господин капитан.
Дальше от колодца, где кончались пески, опять пошла зеленая, цветущая степь и, по мере движения вперед, трава делалась все выше и выше, все гуще, так что, наконец, стала даже затруднять движение лошадей.
Ехали медленно, растянувшись в длинную линию. Вдруг с легким шуршанием, почти из-под ног лошадей, мягко взмахивая крыльями, блестя красивым оперением, поднялся фазан.
— Ваше превосходительство, фазан, фазан!—указал Закражевский.
— Ружье, скорей ружье!… — заметался генерал. Как на грех, джигиты с ружьями отстали, бросились подавать, и тот, который вез двустволку, споткнувшись на незаметную в траве канаву, полетел через голову лошади. В это время фазан благополучно опустился и скрылся в траве. Генерал опять рассердился и всем своим гневом обрушился на джигитов и пристава. Успокоил его только Закражевский, заявив, что в этих местах фазанов видимо-невидимо. Для более удачной охоты генерал порешил идти пешком и, взяв сам ружье, в сопровождении только одного джигита, отправился вперед.
Закражевский, для которого не хватило патронов с дробью, пристав, не имеющий никакого желания охотиться, и все туркмены, которым запрещено было и думать о том, чтоб осмелиться снять ружье, — остались сзади, попридержали также и собак, чтобы те, не натасканныя ни дичь такого рода, не спугнули ее.
Фазаны, которых не замечал в высокой траве генерал, так и поднимались из-под самых ног, а охотник гонялся за ними, как гоняется мальчик за бабочками. Взлетел фазан… бац… Мимо… Опустился тот… охотник к нему… фазан в другую сторону… опять бац… опять мимо… и опять к нему.
Металась за ним и свита из стороны в сторону. Офицеры молчали, а среди туркмен при каждом промахе слышался сдержанный смех. Долго метался по степи генерал, раза два, три попадая в канавы, наконец, решил ехать дальше. Три петуха и курица составляли трофеи охоты. Тронулись к камышкам Гери-руда.
Скоро трава начала делаться меньше и на месте её кое-где показались отдельные купы камышовых зарослей. Изредка проезжали охотники сожжённые прогалины, приготовленные туркменами для посева. Выехали на обширную, голую поляну, на противоположной стороне которой плотною стеной возвышался громадный, закрывающий всадника, камыш. Несколько деревьев были разбросаны перед этой непроходимой чащей.
— Вот так чаща! — удивился генерал, остановившись перед непроницаемой стеной, состоящей из толстых, высоких стеблей. — Да тут не только человек, но и со бака не пройдет. Должно быть, здесь и водятся кабаны… Только как же мы к ним доберемся?
— А вот сейчас, ваше превосходительство, потребуем Муррюка!..
Подъехавший Муррюк распорядился дальнейшей охотой. Поставив генерала посредине, он приказал всем остальным стать в цепь перед безмолвной и неподвижной чащей, сам же, подсвистнувши собак, в сопровождении двух туркмен, по чуть заметной тропинке въехал в камыши.
Некоторое время слышался хруст камыша под ногами лошадей, но, наконец, все стихло.
Охотники слезли с лошадей; туркмены, привязавши их сзади себя к небольшим кустикам колючки, водрузили на сошки длинные мултуки и расселись около них, изредка перебрасываясь словами; генерал, окруженный джигитами, в позе настоящего охотника, сжимая в руках магазинку, нервно переминался с ноги на ногу; недалеко от него, опершись на ружье, задумался о чем-то Закражевский, сдвинув на затылок фуражку. Осипов, за неимением ружья отказавшийся от охоты, стоял верхом за линией стрелков и, легши на шею лошади, спокойно опустившей голову, казалось, дремал исправнейшим образом. Горячее полуденное солнце заливало своими лучами эту своеобразную картину. Ни малейшего дуновения ветра, замер неподвижно и камыш, и ближайшие деревья. Кругом тихо; вот, где-то далеко-далеко, тявкнула собака, но как-то глухо, отрывает как будто неуверенно.
Ей ответила другая… Смолкло опять все на минуту…
И сразу громкий, злобный лай огласил окрестности. Охотники встрепенулись, оправились; щелкнули курки и на полянке опять все замерло, а лай рос и близился.
К нему присоединились крики и завывания человеческих голосов. Послышался треск ломаемого камыша, в одном месте всколыхнулись верхушки его и, будто ветер прошел, заколебались они по направлению к поляне… Ближе и ближе идет волнистое движение камыша; слышно характерное злобное хрюканье, и на поляну, яростно поводя своими узкими глазками, вываливается громадный кабан-одинец, оставляя после себя широкий пролом в ярко-желтой стене камыша. За ним показались собаки; с боковых тропинок выскакивали загонщики. Одинец, показавшись на поляне, на минутку замер и бросился в сторону по опушке камыша; один за другим загремели выстрелы и крики охотников: „На лошадей!… Скорей!… Не выпускай его!… Осторожней!… Собак не заденьте!…“ Суматоха началась неописуемая, трещали без толку ружья, кричали люди; испуганные шумом, лошади бились и не стояли, а кабан все уходил дальше и дальше по степи, преследуемый остервенелыми овчарками. Наконец, охотники шумной толпой, перегоняя друг друга, погнались за ним. Кабан, которому невмоготу стало от налетающих сзади собак, сразу сел на задние ноги, злобно поводя мордой с длинными, желтоватыми острыми клыками; собаки с неистовым лаем, окружили его, стараясь не заходить вперед. Подскакали охотники.
— Стреляйте, ваше превосходительство! стреляйте! — кричал Закражевский.
Ему хорошо было кричать, но генералу не легко была сделать. Разгоряченная лошадь не стояла на месте; несколько раз прикладывался всадник и принужден был опускать ружье, так как лошадь шарахалась в сторону от невиданного ею зверя.
— Да вы слезьте, ваше превосходительство! — потеряв терпение, злым голосом закричал Закражевский.
Значительные размеры кабана и его клыков внушали видимо, генералу такое опасение, что он не решался сделать это. Наконец, подскакавший джигит вывел его из затруднения, схватив за повод лошадь. Генерал улучил момент, выстрелил и… очутился на земле. Лошадь, не привыкшая к стрельбе, дернула, вышибла всадника и, оборвав поводья, понеслась по степи. Кабан был забыт. Джигиты — кто бросился поднимать злополучнаго охотника, кто кинулся за убегающей лошадью.
— У, дьявол!… не выдержал Закражевский и, подскакав к все еще окруженному собаками кабану, один за другим разрядил по нему оба ствола. В один момент раненный кабан был на ногах и, прежде чем кто-либо успел опомниться, круто повернул в сторону, еще ниже наклонил свою тупую морду, сразу взмахнул ею и одна из собак с болезненным визгом взлетела на воздух и упала с распоротым животом; остальные бросились в сторону и кабан, очистив себе путь, понесся к камышам.
Не стерпел Закражевский и, не обращая уже больше внимания на. генерала, сопровождаемый двумя, тремя туркменами, кинулся в догонку. Один за другим последовало несколько беспорядочных выстрелов, и кабан, как таран врезавшийся в заросли, благополучно скрылся.
Осипов с самой любезной улыбкой предложил севшему опять верхом генералу сделать еще несколько поисков за кабанами, но тот, потирая ушибленную ногу, недовольно буркнул, что желает ехать на Карры-Бент, так как дескать поздно и он может не поспеть на поезд. Осипов заверял, что почтовый приходит около 12 часов ночи, а что теперь только 4 дня, что до станции не далеко и что они свободно могут еще заняться столь интересной охотой, но генерал не сдавался и приказал двигаться к станции. Вдоль по опушке зарослей двинулись к югу. Ехали шагом и в полном молчании: всех, видимо, утомило бесцельное шатание по степи больше, чем вчерашняя оживленная охота, да и день был жарче. Заходящее солнце на прощанье сильно грело, и его косые лучи пробивались и через высокие туркменские папахи, и через белые фуражки офицеров, вызывая обильный пот на хмурые, усталые лица.
Проехали камыши и опять потянулась ровная степь с чуть заметной травой. На горизонте, весь освещенный солнцем, показался небольшой, беленький домик, станция железной дороги, Карры-Бент. Поднялся было опять спор, далеко ли осталось ехать. Генерал никак не мог согласиться, что в прозрачном воздухе, в ровной, плоской степи, предметы видны на громадном расстоянии. Когда же ему указали на чуть заметную вдали, немного далее станции, башню дома уездного управления, то он перестал спорить и замолчал.
Молчали и остальные
Не слышно было говора и среди джигитов.
— Заяц, заяц! — раздался вдруг сзади возгласъ и
все туркмены с хохотом, гиком, криком бросились в карьер, обгоняя господ.
— Что такое? Что случилось?… — встревожился генерал, не поняв туркменского возгласа.
— Заяц, ваше превосходительство! — усмехнулся Осипов.
— Где? Какой заяц? Что такое?…
— А вон, ваше превосходительство, видите удирает?—указал пристав на небольшого зайчика, который, прижав уши, что есть духу несся по полю, преследуемый собаками.
— Что же они все бросились? — недовольно хмуря брови, спросил генерал.
— Скучно ехать! Нашли себе развлечение.
— Гм… Странно… Какая распущенность! — сказал тот недовольным тоном.
— Смотрите, смотрите, Закражевский, поймать никак не могут! — хохотал Осипов, не обращая больше внимания на своего гостя и указывая на носящихся по полю охотников. Заяц оказался из хитрых. Вот-вот насели собаки… Сейчас схватят, но жертва ударилась в сторону, и собаки проносятся мимо. Хохот стоит по степи!… Наконец, кольцом окружили зайчика! Деваться ему бедняге некуда!… Вот насядет, опередившая всех черная, борзая сука… Хватила!… но зайчик нырнул в лисью нору и скрылся. С громким говором и смехом окружили туркмены норку, отогнали собак, решив достать зайчика живым. Один из джигитов, успевший спешиться, бежал назад, хохоча и держа что-то высоко в руке.
— Смотри, смотри, господин!…—кричал он, подбегая к приставу.
— Что такое? — все еще хмурился генерал.
— Заячий хвост, ваше превосходительство! — улыбнулся пристав и спросил по-туркменски..
— Откуда?
— Собаки ему оторвали, господин… Наскочили, да за хвост, а он в нору… Да вон и его несут!…—смеялся Султан, указывая на охотников, которые с триумфом несли живого зайчика.
— Вот так охотники! — не выдержал генерал, когда ему Осипов перевел слова туркмена, и добродушно расскалился. „Заячий хвост поймали! Ха! ха! ха!… Сколько лет охочусь, а такой штуки не видал“. Долго еще смеялся генерал, наконец, умолк и, вытирая пот с лица, заявил, ни к кому собственно не обращаясь:
— Хорошо бы вина выпить, — жарко!…
— Что-ж, можно, ваше превосходительство! Дело хорошее, — согласился Осипов и, обернувшись, крикнул немного отстающим охотникам: „Меджид-бек, вина дай!“
Прошло- несколько минут. Вина не было. Сзади слышались взволнованные голоса туркмен и сердитый тенорок переводчика, кого-то разносивший.
— Меджид-бек, что же вино-то!.. Живей поворачивайтесь!…
— Господин капитан,—сконфуженно забормотал та тарин, подъезжая к приставу — вина нет!…
— Как нет? Куда оно делось?
— Да тот джигит, что вез куржумы, уехал навстречу Сафару и припасы все с собой увез… Забыли…
— В чем дело?—-обернулся генерал.
— Виноват, ваше превосходительство, — взял под козырек Осипов: — джигит со всеми припасами уехал назад и вино увез.
— Это Бог знает, что такое! — заметил генерал приставу, сжав брови и сверкнув глазами, — Какая распущенность!… Небрежность!… Что же они у вас делают, что хотят? Могли бы, кажется, послать того, который не был нужен!… Надо же было послать именно того, который с вином! Я пить хочу, а тут…
— Я, ваше превосходительство, не обяз…—начал было побледневший Осипов, но почувствовав, что его держит сзади Закражевский, круто осадил лошадь и отстал от генерала, которого Дионисий Вячеславич старался уверить, что теперь недалеко от станции, где есть и буфет.
Между тем пристав громко бранил переводчика. Вся эта история произвела на присутствующих удручающее действие и начавшийся было после охоты на зайца смех и говор вновь прекратился.
Кончилась невозделанная степь, тропинка пошла между зеленеющими всходами пшеницы, невдалеке зачернели группы коричневых кибиток аула.
— Капитан! — позвал ехавшего сзади пристава генерал,—сколько у вас всего людей?
— Не знаю, ваше превосходительство!
— Сочтите.
— Меджид-бек, сосчитай, сколько всего охотников и джигитов.
— Здесь 10 человек, господин капитан, да двое отстали, — доложил хмурый, недовольный переводчик, нагоняя начальство.
— Двенадцать, ваше превосходительство.
— Совсем, с переводчиками?
— Так точно.
— Гм… Я бы хотел их поблагодарить… Э… э!… Что по три рубля на человека довольно будет?
— Довольно, ваше превосходительство; только они не возьмут.
— Как не возьмут? Почему?
— Потому что вы, ваше превосходительство, наш гость, а хозяева от гостей денег не берут!…
— Какой же я гость?… Я приехал охотиться…
— И я имею честь принимать вас у себя в приставстве, ваше превосходительство, а это мои подчиненные, следовательно, и они имеют счастье принимать вас.
— Что за глупости!… Они были собраны по наряду… оторваны от работ…
— По наряду, или не по наряду, а только они ничего не возьмут.
— Конечно, если вы им запретите…
— Я, ваше превосходительство, запрещать или разрешать не имею права, да и не буду…
— Ну да, скажите им…
— Я, ваше превосходительство, до самой станции не отъеду от вас и разговаривать с ними не буду.
— Вы мне позволите самому с ними переговорить?
— Сделайте одолжение!… Меджид-бек вам будет переводить…
— Но он может перевести не то, что следует…
— Во-первых, ваше превосходительство, он не имеет права, а во-вторых, Дионисий Вячеславич понимает по-туркменски и может следить за правильностью перевода, если вы мне не доверяете.
— Вы понимаете? — обратился к Закражевскому генерал.
— Понимаю, ваше превосходительство.
— Вы тоже утверждаете, что они не возьмут денегъ?
— Думаю, ваше превосходительство. Туркмены — народ гостеприимный и, конечно, считают за большую честь принимать такого гость, как вы, ваше превосходительство.
Пока генерал рассуждал с Закражевским, Осипов, обернувшись к ехавшему сзади Меджид-беку, слышавшему весь разговор, кивнул ему в сторону генерала, затем в сторону едущих туркмен. Переводчик, видимо, понял мимику начальства, потому что наклонил в знак согласия голову, отстал и, замешавшись в толпу туркмен, громким шепотом начал им что-то говорить по-туркменски.
Тропинка, по которой ехали всадники, делалась все уже и уже, так что приходилось сильно растянуться. Между тем аул близился. Отчетливее можно было рассмотреть ближайшие кибитки и копошившихся около них людей; понесло дымом. Вправо потянулись бесконечные телеграфные столбы, и последние лучи заходящего солнца тускло кое-где поблескивали на рельсах железнодорожного полотна; весело светились, горя в лучах солнца и маленькие окна беленькой станции, а дальше в степи отчетливо выделялся громадный двух-этажный дом уездного управления с башней и рядами зубцов на крыше, напоминая средневековый рыцарский замок. Около него ютились среди молодых, еще недавно разбитых, садов несколько светленьких домиков, сзади шли дремучие заросли по берегу Гери-руда, уходя на юг и на север до самого горизонта.
— И это называется городом! — насмешливо прервал молчание Осипов, едущий на пол-лошади сзади генерала.
— Где? Какой город? — встрепенулся тот.
— А вот! —указал пристав нагайкой на виднеющияся здания.
— Как же! Уездный город! Живут: начальник уезда, Дионисий Вячеславич, уездный доктор, заведующий ирригацией в уезде, начальник станции —вот и все, что есть интеллигентного, затем идут мелкие служащие… Тут и винт-то, пожалуй, не составишь!
— Виноват-с! — улыбаясь перебил Закражевский, — теперь у нас каждый вечер играют на двух столах…
— Да не может быть! Каким образом?
— Как же? Начальник уезда с женой, я со своей половиной — четверо, доктор, начальник станции, ирригатор, или как у нас его называют, аллигатор,— вот вам семь…
— Ну и все!.. Где же восьмой-то?
— А вот вы сегодня будете…
— Так это сегодня, а вообще?…
— Проезжающие каждый день бывают. Здесь, ваше превосходительство, дорога идет в другое приставство, так что у начальника уезда в доме гости не переводятся.
— Это-то все хорошо! — не унимался Осипов. — А вы посмотрите, ваше превосходительство, домов-то как много. Управление — раз, вот тот — два, три, четыре, пять… Не считая железнодорожных — шесть домов… Базар,впрочем, есть: две лавки сзади станционного сада… Вот так город!… — Зато у нас школа есть! — заступился Закражевский за честь своей резиденции.
— Удивили!… Школа и у меня открывается…
— А вон там церковь начинают строить!…
— А у нас блины ноне… а к нам солдат пришел…—перебил, рассмеявшись, генерал.
— Нет, ваше превосходительство, как же он так смеет хулить уезд ..— Закражевский не докончил: хлопнувший сзади выстрел, привлек общее внимание.
— Что такое? Что? — задвигался на седле генерал.
— Ваше превосходительство… гуси!… ружье!… Эй, джигиты, ружье генералу!…
Но джигиты, выдрессированные за эти два дня, знали свое дело, и двустволка в миг очутилась в руках генерала.
— Где же гуси? Где?…
— Да вон же, ваше превосходительство, вон… — указывал Закражевский на трех серых птиц, которые, тяжело взмахивая крыльями, низко летели параллельно с охотниками.
— Пустите! Отъезжайте же! — услышал вдруг Осипов сердитый бас.
Отыскивая гусей, он не заметил, как очутился рядом с генералом. Оглянулся Осипов: прямо в лицо ему глянуло дуло ружья; он дал шенкеля, хотел продвинуться вперед и ружье пошло за ним — гуси тоже двигались вперед.
— Пристав, пригнувшись к шее лошади под самым дулом, карьером выскочил вперед. Грянул выстрел, обдало пристава горячим пороховым дымом, а гуси спокойно улетели дальше. Опять выразил неудовольствие гость: ему мешают стрелять, попадаются под ружье и т. д. и т. д. Осипов, махнув рукой, остановился, чтобы закурить папироску, и проворчал:
— Как он в меня-то не всадил весь заряд!..
— Господин капитан! — улыбаясь заметил подъехавший переводчик, — а ведь гуси-то домашние были!
— Какие домашние, если они серые?
— Дикие-то они, дикие, только туркмены берут их маленькими, подрезают крылья и приручают.
— Извольте взглянуть, вон они сидят! — указал переводчик на мирно сидящих около одной из кибиток чуть-чуть только-что не убитых гусей.
— Вот так штука! — расхохотался Осипов и поспешил, конечно, порадовать генерала, который окончательно рассердился, узнав, что он стрелял по ручным гусям, да и то не попал.
Солнце зашло, когда охотники остановились около рельс против станционного домика.
— Так пожалуйста соберите ко мне всех охотников,—говорил генерал, слезая с лошади и расправляя затёкшие ноги.
Когда туркмены, держа в поводу лошадей, подошли к нему, он через Меджид-бека обратился к ним:
— Очень вам благодарен за службу. Этой охотой вы мне доставили громадное удовольствие и потому, желая вас поблагодарить, как следует, я вам дарю по три рубля на человека… Деньги я передам приставу, и он…
— Благодарим… благодарим… только денег не возьмем… не надо… ты гость наш… денег не надо!..— разом заговорили туркмены, низко кланяясь.
— Что такое они говорят? — спросил генерал Меджид-бека и, выслушав перевод, с недоумением поднял плечи.
— Как же так? Я к ним не как гость!..
В это время из толпы выдвинулся Муррюк и, держа руку под козырек, через переводчика обратился к генералу:
— Господин генерал, ты служишь Белому Царю, и мы ему верные слуги… Ты человек большой, мы маленькие… Приехал ты к нам, захотел охоту нашу посмотреть, мы, как могли, показали тебе ее… Если ты доволен ею, мы рады; если же не доволен, —прости нас, но, что могли, все сделали… Только не обижай нас: ты приехал к нашему приставу, значит, ты и наш гость… Как гостя, мы тебя принимали, делали, что могли… Какая же за это может быть плата? Разве у вас, в России, с гостей плата берется?.. У нас не берется… Обычай не позволяет… Так уж ты теперь слушайся нашего обычая, так как с нами охотишься… Не обижай нас, а мы тебе и так благодарны за то, что принял наши маленькие услуги!.. —и, низко кланяясь, туркмен отступил назад.
— Что же это такое? Как же мне быть? — сконфузился генерал, беспомощно смотря на стоящего рядом и насмешливо улыбающегося Осипова.
— Я не могу так уезжать… мне хотелось бы как-нибудь их отблагодарить.
— Если, ваше превосходительство, желаете их поблагодарить, позвольте мне рублей шесть, я передам Муррюку что ли, они купят себе барана, рису и за ваше здоровье наедятся плова… Это они примут.
— Ах, с удовольствием, с большим удовольствием! — заторопился генерал, вынимая деньги, — Вот пожалуйста… Может быть мало?
— Нет, достаточно, ваше превосходительство, поклонился Осипов и, обратившись к туркменам сказал: „Охотники, генерал жертвует барана и просит за его здоровье съесть плову… Не отказываться… Благодарите генерала“!..
— Благодарим… Спасибо… Вот хороший генерал!..—залопотала толпа, отвешивая поклоны.
Генерал, немного успокоенный, тронулся через рельсы к своему вагону, сопровождаемый Закражевским.
Осипов остался отдавать приказания по отправке лошадей обратно. Только скрылась в наступающих сумерках длинная фигура гостя, он обратился к охотникам:
— Ну, спасибо и вам за службу! Вот возьмите от меня! — И он передал Муррюку деньги по три рубля на человека. — Молодцы, что отказались! Всегда так нужно гостей принимать!.. Охотники могут ехать домой, а джигиты и ты, Меджид-бек, с моими лошадьми останьтесь… Завтра поедем все товаро-пассажирским поездом. Прощайте!..
И он пошел к станции, сопровождаемый благодарностями туркмен.
— Послушай, неужели они по собственному почину отказались? — спрашивал его Закражевский, пивший в буфете пиво. — Как бы не так! Станут они отказываться! Не такой народ, батенька! — рассмеялся Осипов, садясь рядом и с жадностью выпивая стакан холодного пива. Приказал — они и отказались, Сейчас им 36 рублей дал.
— Да когда же вы успели приказать-то? Ведь вы все время около генерала были?
— А Меджид-бек-то зачем? Он у меня, батенька, молодчага! А гостю урок!.. Не разыгрывай начальство, там где не полагается… А то на тебе: и то не так, и это…
— Ваше благородие, вас генерал просит! — перебил вошедший станционный сторож.
— Кого?
— Обоих, ваше благородие.
— Чего ему еще надо? — поднялись офицеры и вышли на платформу, где около вагона прохаживался генерал. При виде их он быстро пошёл навстречу.
— Господа, не знаю, как и благодарить вас…— начал он растроганным голосом, пожимая руки…— Вас в особенности, Николай Иванович… особенно вы так много сделали… Такое мне доставили удовольствие… Право, я не знаю, как сумею отплатить вам…
— Помилуйте, ваше превосходительство… Да мы… наш долг… рады…—конфузились офицеры.
— Нет, вы знаете… Я не ожидал… Такое удовольствие-почту своим долгом, сообщу начальнику края, какие милые и любезные его подчиненные… Вы мне уж позвольте…—и генерал, сняв фуражу, троекратно расцеловался и с Осиповым, и с Закражевским. А теперь вы меня простите, я к себе в вагон…
— Ваше превосходительство, может быть, закусить прикажете? Стакан вина? —предложил Осипов.
— Нет-с, очень вам благодарен, дорогой мой пристав… Устал я, да и ноги болят… Поскорей лечь хочу… Ну-с еще раз позвольте поблагодарить и сказать до свиданья. Надеюсь, когда-нибудь с вами еще встретиться…
И генерал, еще раз пожав руки, скрылся в вагоне.
— Не злой и кажется хороший человек! — буркнул пристав, возвращаясь в буфет. — А вот подите ж, сколько у них этой самой фанаберии, хоть отбавляй!.. Чинодралы, прости Господи!
— Ну, а охотник-то не того!..—заметил Закражевский. — Да, не хвали…
— Что ж, Николай Иванович, вы ко мне?
— Спасибо, надо к полковнику зайти, — обидится пожалуй еще…
— Ну, а потом?
— Потом в винт засядем, конечно.
— Ну, как знаете…
— Да вы, может-быть, тоже придете? Ведь не устали небось?
— Нет, какой! — по всем вероятиям приду…
— Ну, так идем…
И они зашагали по степи, поднимая целые тучи пыли, направляясь к светящимся вдали огонькам поселка. Весь этот вечер, да и долго потом охота его превосходительства служила темой и развлечением в монотонной и однообразной жизни русского общества, занесённого волей судеб в степи Средней Азии.
Закаспиец.
Если вам нравится этот проект, то по возможности, поддержите финансово. И тогда сможете получить ссылку на книгу «THE IRISH RED SETTER» АВТОР RAYMOND O’DWYER на английском языке в подарок. Условия получения книги на странице “Поддержать блог”
- Кавурма—бараньи ребрышки, приготовленные в собственном жиру. ↩︎
- пылеватая горная порода или почва, обычно желтовато-белесая, похожая на очень мелкий суглинок или пыльную землю. ↩︎