“Природа и Охота” 1899.4
Не более двух недель осталось до желанного дня. Сегодня 29 июня—день памятный каждому охотнику. С этим днем у него связаны вереницы самых хороших воспоминаний былого, и старые охотники до сих пор еще свято чтут этот день. Часто, по привычке, они отправляются 29 июня в поле с собакой, но только без ружья, чтоб исполнить долг завета традиций прошлого. Не берет порядочный охотник ружья, хотя и разрешается охота на некоторую дичь, дабы не вводить себя в соблазн и случайно не пустить заряда по выпорхнувшей крикливой перепелке или, того хуже, по белогрудой стрепетке. Зачем греха таить — такова сила страсти и увлечения; ничего не поделаешь—натура, а потому лучше избавиться от укора совести.
Собираются кружки, идет сговор и таинственные рассказы о выводках, о целине, где многие „собственными глазами“ видели стрепетов в начале лета и даже поднимали их. Обыкновенно каждый, знающий места, принимает на себя роль проводника и набирает товарищей, которые держать в строгом секрете цель поездки, причем часто практикуется военная хитрость: распускаются басни о таких заведомо пустых местах, где, как принято выражаться на охотничьем жаргоне, нет „ни пера, ни пушинки“. Положим, приемы эти давно всем известны, и верят им только простаки, да новички, и весьма нередко охотники, стараясь надуть друг друга, встречаются на одной обмежке, хотя накануне один морочили другого. В канцеляриях, конторах, — словом, везде, где есть охотники, — с утра не начинаются занятия, а идут советы. И титулярные советники, и коллежские регистраторы и просто „не имеющие чинов“, забыв табели о рангах, соединяются воедино. Разместившись на столах, окнах, — словом, где придется, — охотники заводят нескончаемые споры о ружьях, собаках, прошлых удачных охотах, причем, по обыкновению, быль перемешивается с небылицей. Все наэлектризованы тревожным ожиданием предстоящего праздника. Даже „сам“ начальник отделения с простреленным глазом, который ему вышиб управляющий метким выстрелом еще в то время, когда он, только помощник столоначальника, удостоился быть на охоте с его превосходительством, так вот даже и он, подписывая бумаги, справлялся у делопроизводителя, куда собираются ехать и как вообще теперь охота. Но делопроизводитель, который хотя и питал к своему начальству должное почтение, все-таки соврал, сказав, что еще не сделали выбора, а только думают ехать на „Биюк“, чтобы оттуда пробраться в Александровку, тогда как компания уже наметила „Бешарань“.
В этих сборах и приготовлениях убийственно медленно тянется день за днем; рыщут охотники по магазинам, покупая „валькеровскую“ дробь и просаленные пыжи „с ямочками“, снаряжают тщательно патроны, каждое утро без надобности трут ружья, заглядывают в стволы и пробуют механизм. Покончив с осмотром, обязательно упражняются в прикладке. Вскинет это ружье и ведет по стене своей комнаты, воображая движущуюся цель, в виде заманчивого стрепета, и даже языком прищелкнет от удовольствия, словно уже раздался выстрел и добыча в ягдташе. Затем опять начинается осмотр; все кажется беспокойному человеку, что он чего-то не доглядел или спусковая пружина слаба, или затвор плохо действует, начинает он вновь разбирать и пробовать, пока чего-либо не повредит и не снесет в починку к слесарю.
Наконец, приближается 13 июля; еще день — и можно в путь-дорогу, чтобы на зорьке 15-го начать охоту. А вот и 14-тоѳ. Чиновники, большинство которых ярые охотники, в этот день не идут на службу, несмотря ни на какие срочные ведомости о движении депозитных и партикулярных сумм. Забываются всякие предложения, отношения и. т. п. прелести канцелярской жизни, успевшие, хуже горькой редьки, опротиветь каждому, притупляя и сковывая живую мысль. Форменные сюртуки с петличками, пуговочками и другими „вытребеньками“ заменяются серой холщевой блузой, на ноги напяливаются гамаши, а многие так попросту берут татарские „пастоны“ (род лаптя из сырцевой воловьей кожи) и трехаршинные „онучи“, которыми так искусно бинтуют и шнуруют ноги, что любой „чабан“ (татарин-пастух при овцах) позавидует; на голову, вместо фуражки с цветным околышем, напяливается широкополая полтавская „бриль”, с длинными концами легкой „марамы“ (татарская прозрачная ткань, вроде кисеи), хотя некоторые, особенно маленькие чиновники, лишенные знаков внешнего отличия, оставляют кокарду. Но это еще ничего; у нас был охотник, который прицеплял к левой стороне блузы бантик — знак заведующего военно-конским переписным участком, который в шутку называли орденом „почётного эскадрона“. Эти отличия принадлежности „к благородию“ дают право на известную почтительность к особе, чем и пользуется особа, хозяйничая па крестьянской степи, как у себя дома.
Ночь накануне — это долгая бессонная ночь, когда охотничья душа не знает покоя, да к тому же надо проехать еще 30—40 верст до места, а значит, следует быть готовым часам к 11 —12-ти вечера, когда заедет подвода, чтобы свезти на сборную квартиру. Вот почему канун 15-го весь охотничий мир бодрствует в-одиночку или компаниями, причем в последнем случае неизменно „правят встречу“ и многие, собираясь бить стрепетов, предварительно убивают хорошую „муху“.
Знаю все это по личному опыту (не в отношении „мухи“, а относительно треволнений), так как и сам подвержен охотничьей страсти, которая пробудилась во мне еще с раннего детства, путем чисто-наследственной передачи. Очень часто отец, также страстный охотник, брал меня с собою, когда ходил в пригородные „дубки“ близ Симферополя и я с наслаждением сопровождал его с сумкой через плечо. Для меня было высшим удовольствием после выстрела схватить убитую дичь и приторочить ее к ремешкам. При возвращении с охоты отец заряжал ружье без дроби маленькими дозами пороха и давал мне выстрелить в воздух, причем сам, стоя сзади, придерживал стволы. Это составляло награду за усталость и труды. Так у меня зародились первые проявления зуда и, помню, как сейчас, я любил умышленно портить зонтики своей экономной маменьки, чтобы из металлических трубок делать пистолеты, таская порох из отцовской пороховницы. Такая забава нередко оканчивалась печальными последствиями, так как нередко я возвращался домой с обожженной физиономией и опаленными бровями, за что молодому охотнику перепадало кое-что на орехи, а пороховница пряталась под замок. Затем наступил другой период более практического характера. Я купил на толкучем рынке старое безкурковоѳ одноствольное ружье, с которым в компании таких же школьников, как и сам, отправлялся за город стрелять скворцов и „чучубаек“ (жаворонки). Конечно, вес ограничивалось только выстрелами, без всяких дурных последствий для „дичи“, так как скворцы преспокойно перелетали с места на место, а мы только бегали за ними. Стрельба из такого ружья производилась с соблюдением строгой очереди, потому что всякому хотелось „стрельнуть“, любуясь не результатами, а самым процессом. иначе говоря — шумом выстрела, похожего на выстрел из „заправдишнего“ ружья. Любопытно было со стороны посмотреть, как мы умудрялась стрелять без помощи курка, по изобретательность помогла нам в этом; один из мальчиков прицеливался, а другой, принаровившись половчее сбоку, ждал команды „бей!“ — тогда он быстро ударял камнем по пистону — и раздавался выстрел, причем нередко помощник так усердствовал, что ружье в слабых детских руках сильно наклонялось и весь заряд взрывал землю под самым носом, а заманчивая синица, повертев хвостом, улетала в более безопасное место, боясь, чтобы какая-нибудь шальная дробинка не попортила её красивые перышки.
Наиболее памятным для меня является случай, когда я в первый раз имел возможность держать в руках „настоящее“ ружье. Я был гимназистом приготовительного или первого класса симферопольской гимназии, теперь хорошо не вспомню, и брал уроки у одного 7-классника, у которого на стене висела маленькая одностволка. Во время обычных занятий, зазубривая латинские предлоги, я с завистью поглядывал на эту приманку и в моей мечтательной голове создавались всевозможные планы сделаться обладателем такой драгоценности. Едва репетитор выйдет в соседнюю комнату и начинает, по-моему, зубрить „грекоса“, как я уже, при помощи стула, достаю ружье и еще больше восхищаюсь его достоинствами, особенно же легкостью. Наконец, после долгих просьб, репетитор имел неосторожность доверить мне это смертоносное орудие, так как я в изобилии снабжал его коллекцией птичьих яиц, которые мы, по незнанию причиняемого вреда и отсутствию запрета, „выдирали“ из уютных гнезд безвредных пташек. Дело было зимою, а потому, собравшись на охоту, я стащил у матери теплые шерстяные чулки, напялив их вместо перчаток, причем укоротил верх по длине локтя. В таком наряде я вышел за город и стал стрелять во что попало; лежит при дороге камень — стреляю в него, стоит дощатый забор и в забор „попробую“, пролетает галка — достается и ей салют, но галка только опишет зигзаг, круто свернет в сторону от попятной неожиданности и продолжает свой путь. Около старой мукомольной мельницы увидел на стене трясохвостую каменку, прицелился в нее и спустил курок. Раздался выстрел, каменка улетела, а вместе с тем из противоположного окна мельницы зазвенели стекла; оказалось, что, вместо каменки, угодил в стекло. Сообразив возможность нежелательных последствий, я скрылся в соседнем овраге, где подстрелил щегла и жаворонка. Окончив охоту, я часам к четырем возвращался к своему благодетелю, как вдруг на улице уселась стайка домашних голубей. Словно у кота, при виде добычи, у меня загорелись глаза. „Вот, подумал, славно бы запустить заряд и, под влиянием какой-то глупой решимости, вскинул ружье и выстрелил, прямо среди бела дня, на глазах изумленных прохожих. Два голубя барахтались. При виде этого я схватил их в левую руку, а в правой держа ружье на перевес, пустился во всю прыть, без оглядки, вполне основательно полагая, что сзади гонится полицейский, чтобы забрать меня в участок. Без отдыха пробежал около версты и только, когда опасность миновала и прошел испуг, я рассказал о своих приключениях. Репетитор, конечно, не погладил меня по головке, отобрал ружье и вновь водворил его на прежнее место, к вящему моему соблазну и горю.
Однако я отвлекся от главной темы и перешел в область воспоминаний детства.
Окончились сборы. Просторная выстланная мягким сеном телега, называемая, по-местному, разводом, на которой поместилось нас четверо с собаками, кроме возницы, с шумом катит по городской мостовой. Сытая тройка Василя подхрапывает и идет крупной рысью. Охотники, видимо, утомились и, кто как может, прикорнули в полулежачем положении, чтобы вздремнуть часок-другой до рассвета. Вот проехали собор, окруженный тенистым сквером, а вот и Перекопская застава. Здесь день и ночь непрерывный шум и грохот экипажей, так как дорога ведет к вокзалу. Еще дальше тянутся сады и поля местных землевладельцев: Пастака „Сарайлы-Кият“, Нестроева „Кара-Кият “, Шалаевой, Генкеля, Сарабузы — все знакомые места, где знаешь каждый кустик, каждый камень; здесь протекла лучшая пора детства, а затем юности… Я стараюсь не спать, прислушиваясь к нестройному хору каких-то звуков, которыми богата чародейка ночь. Пронзительно кричит копчик на вершине тополя, вдали свистит и плачет „кунак-джурга“, на отроге скалистого утеса приютилась сплюшка1 и отчетливо-монотонно повторяет бесконечное „сплю“; стаи речных и древесных лягушек подняли невообразимый гам, обзывая друг друга какими-то эпитетами, а голосистый соловей под душистою веткой жасмина поет изумрудную песнь любви благоухающей розе. Но отяжелевшие веки как-то сами собой опускаются и, убаюкиваемый равномерной качкой, я постепенно впадаю в сладкое забытье, в состояние полного душевного и физического покоя. Но это не сон, а дрема: кажется все слышишь, сознаешь, а в сущности витаешь далеко, далеко, куда заносит крылатая мысль не ограничения пределами времени и пространства…
Едва небосклон осветился бледно-розовыми полосками утренней зари и мало-помалу начали блекнуть переливы мерцающих звездочек, как мы уже подъехали к цели нашего путешествия. Какое хорошее свежее утро! Чистый здоровый воздух, напоенный ароматом цветов и скошенного сена, бодрит силы и дает прилив какой-то особой энергии. Серебристая роса обильно покрыла всю степь и первый луч восходящего солнца рассыпается в ней миллионами блестящих алмазов. Пробудились пичужки и дружным щебетаньем на тысячи ладов приветствуют розовое утро, а серокрылый жаворонок, купаясь в прозрачных волнах голубого эфира, рассыпает говорливую трель колыбельной песенки. То вспархивая едва заметным движением крылышек, он медленно поднимается в безоблачную высь, то, прижав их, быстро падает на землю, чтобы принести птенчикам пойманного жучка или мошку. Косоглазый заинька уже совершил воровской обход на соседний баштан, где так много арбузов и гороху, которого он большой любитель и лакомка. Удовлетворив аппетит, заинька вприпрыжку взбежал на пригорок, стал на задние лапки, повел чуткими ушами и, видя, что все обстоит благополучию, начал играть, катаясь в росистой траве, а затем ловко вырыл удобную лежку, чтобы отдохнуть после сытой еды. Вылез из своей порки длинноногий тушканчик, также поднялся на задние лапки, свиснул несколько раз и поспешно шмыгнул в жито поискать опавших зерен. На полосах золотистой волнующейся нивы трещит косилка, разгоняя пернатых гостей. Хитрые зайчата, перебираясь с места на место, по мере движения машины, уже привыкли к этому шуму и только в конце „полосы“ разбегаются в сторону, сопровождаемые свистом и ауканьем рабочих. Весьма нередко из-под машины захохочет стрепет, забежавший из соседней целины на нашу, а то и шарахнет тяжелая дрохва.
Условившись заранее, где нас должна ожидать подвода, и дав нужные инструкции вознице относительно костра и провизии, мы совещаемся предварительно, кому и куда идти, как заходить и где встретиться на привале, хотя каждый знает, по опыту, что все эти проекты разлетаются в прах при первом взлете стрепетки. Увлеченный преследованием, охотник сейчас же изменит указанное направление и свернет в совершенно противоположную сторону.
Собаки с места пошли полной рысью, описывая крупные зигзаги „челноком“; поспешно вложив пару патронов, я тороплюсь за ними, посвистывая и окликая, чтобы умерить их излишнюю прыть. Зорко следя за движением собак, я весь обращаюсь в слух, в напряженное внимание и, при каждом случайном шорохе сухого ковыля, при каждом взлете выпорхнувшей из-под ног птички, руки сами собой, как-то машинально, вскидывают ружье к выстрелу. Особенно часто в степи обманывают совы, напоминающие стрепета, только без характерного шума и хохота.
А солнце, по мере приближения к зениту, все сильнее и сильнее обливает потоками жгучих лучей; изо ржи пышет теплом, словно из печи, а стволы так нагревает, что левую руку приходится держать на древке цевья. Истомляются собаки и, высунув влажный язык, уже не с такой резвостью обшаривают поле, а часто даже начинают путать — верный признак усталости. Пора на отдых, тем более что уже болтается пара стрепеток. Вон вдали на светло-голубом фоне летнего безоблачного неба обрисовываются гигантские силуэты скирд душистого сена, а неподалеку высится длинная шея „журавля“ — непременная принадлежность степных колодцев для водопоя скота и овечьей кошары. Там будет свежая чистая влага и подвода, которой назначено здесь место для сбора. Неуверенными шагами движешься по направлению к цели, а руки почти отказываются держать ружье и, закинув его ленивым жестом за плечи, отдаешься мечтам о хорошем отдыхе на охапке мягкого сена, под густою тенью высокой скирды, по величине не уступающей пирамиде Хеопса. Скорей, скорей, еще немного — всего с версту пути, но, проклятый соблазн! В стороне расстилается пелена густых „борлаков»… „Не пройти ли“, – думаешь, как бы вслух, и, не ожидая ответа, сворачиваешь к заманчивому месту. Последние остатки воды, которую всегда носят с собой в объемистых баклагах крымские охотники, подкрепляют собак, а десятиминутный отдых у копны и ласка хозяина придают им силы и задора. „А борлак густой и „метелки“ много“, – так рассуждаешь сам с собою, зорко наблюдая за движением собак, как вдруг Мильтон „потянул“ — стойка!..
Но позвольте, может быть, в тысячу первый раз, воспроизвести этот характерный и чисто художественный момент, который называют стойкой. Если вы, дорогой читатель, охотник и сами наслаждались стойкой своего товарища, то вам это доставить удовольствие, как повторение строф любимого поэта, которого вы привыкли читать в ранней юности, а если нет, то поймете истинное значение охотничьей страсти, при виде той позы, которую принимает собака „на стойке“.
В работе собаки с увлечением обшаривают поле, беспрерывно мотая хвостом, как часовым маятником, и только изредка поворачивает свою умную морду, чтобы не уйти далеко от хозяина. Но вот, среди поиска, на полном карьере, собака останавливается в какой-то видимой нерешительности и подозрительно обнюхивает воздух, стараясь взять направление, „поймать след“. Затем она начинает медленно переступать с ноги на ногу, подвигаясь вперед с вытянутой шей и устремленным в одну точку взором, — „тянет“, говорят охотники; наконец, стала, точно вкопанная! Любуйтесь этой чудной картиной, восхищайтесь вдохновенным воплощением красоты и грации, следите, как наэлектризованы все статные её формы, как отчетливо бьется каждая жилка в этом античном изваянии! Передняя лапа слегка приподнята и повисла в воздухе, а хвост замер в горизонтальном положении и только едва заметное дрожание копчика свидетельствует о присутствии жизни в этой пластической фигуре. Что музыка, что искусство! Здесь все сочеталось в чарующей прелести, здесь один восторг и наслаждение для охотника, у которого в этот миг сердце бьется так же, как у его товарища-друга. Еще момент, еще одно движение, легкий шорох и… в 5—6 шагах от вас с шумом и рокотом срывается выводок пестрокрылых стрепетов или, того лучше, тяжело и размашисто расправляет могучие крылья красавица степей, белогрудая дрохва. Где усталость! привычное движение руки: таф! таф! и ягдташ украсился добычей… Но довольно, пора под тень стогов, где давно уже виднеется струйка голубоватого дыма от походного костра, приготовленного Василием для незатейливой стряпни охотничьего обеда. Здесь провизия уже сложена в прохладное место и прикрыта сеном, а вино опущено в воду. Зачуяв близость колодца, собаки бегут вперед и, забравшись в корыто, пьют до отвала живительную влагу, а затем купаются и барахтаются от удовольствия, в ожидании отдыха и хорошей кормежки, которой каждый порядочный охотник наделяет собаку, часто даже в ущерб самому себе. Видимо, усталые, с раскрасневшимися потными лицами, подходят товарищи. Заморённые собаки, опустив головы и высунув языки, плетутся сзади, наступая на пятки хозяевам. Ну вот и все в сборе, нет лишь Сухинова. Наверно увлекся и далеко забрел. Во всяком случае надо подождать, а тем временем подкрепить силы. Шавров, по обыкновению, принимает на себя обязанности виночерпия, и компания, пока что, пропускает „по единой“ промочить горло. Затем следует повторение, „чтобы не забыть“. Начинаются разговоры о том, кто что видел, как стрелял, и, как водится, изобретательность охотничьей фантазии переходит в знакомый мотив из оперы „не любо — не слушай“.
— „Ну ты, Сима, того, знай меру! — замечает Карпицкому Саша Друль, славный малый и веселый собеседник: — что- то не верится, чтобы твой тульский „бернар“ брал на 120 шагов, может, а 50 и то хорошо“.
—„Да знаешь ли ты это ружье? — возражает ему рассказчик: — ведь когда его покупали, то на одну чашку весов клали стволы, а на другую золото. Вот твой „мортимер“ действительно тульской фабрикации“
Но Друль не унимается, продолжая иронизировать и, между прочим, рассказывает о похождениях своего друга детства, как он еще в Алешках стрелял с шаланды домашних уток и как за ним гнались с коромыслами бабы, а он, спасаясь от преследования разъярённого врага, просидел до вечера в камыше, по колено в болотной тине.
Разговор принимает шутливый тон; слышны остроты, смех… „А вот, господа, и Петя!“ — крикнул кто-то. Действительно, вдали показалась приземистая фигура Сухинова. У ягдташа, распластав крылья, висит пара стрепетов, сбоку грузно болтается привязанная за ноги дрохва, а с другой стороны, видны заячьи головы. Вот так молодчина, таки вытоптал! Товарищи шумно приветствуют счастливца, но фигура медленно подвигается с ноги на ногу, совершенно безучастно относясь к восторгам.
Однако, что это? „Зорька“ лежит на плечах у хозяина, с опущенной головой и высунутым языком. Предчувствуя беду, мы кинулись на помощь. Кто взял ружье, его тяжелый ягдташ, — словом каждый старался оказать дружеское участие. На вопросы о случившемся Сухинов не сразу ответил, а попросил воды и стал мочить голову собаки и обливать сухой язык с запекшейся вокруг рта землистой пеной, — признак, что собака грызла землю.
Собравшись с силами и утолив мучительную жажду, он мало-по малу очнулся и рассказал обычную историю последствий увлечения. Долго бродил он по степи без выстрела и уже. собирался вернуться назад, как заметил в стороне огромную площадь десятин 50 сорного льна, почему-то оставшегося неубранным. Едва сделал он 20—30 шагов, как „Зорька“ подняла выводок стрепетов, из которых ловкий дублет уложил пару старок. Еще дальше — шарахнула дрохва — и она не ушла от выстрела. Разгоряченный удачей, он стал преследовать разлетавшихся молодок и повалил двух зайцев. Тяжесть добычи увеличивалась, а вместе с тем чувствовалась усталость; самое же главное—опустела баклага и собака уже не могла искать, забиваясь в копны сена. Чувствуя необходимость вернуться к подводе, чтобы утолить жажду, он сбился с пути. Степь ровная, однообразная, без всяких примет, по которым можно было бы взять направление. Таким образом, беспомощно бродил бедняга из стороны в сторону, отыскивая хотя бы косарей, у которых бывает запас воды, но по случаю праздника кругом было пусто. Собака же все больше и больше приставала, наконец, легла и начала разрывать и грызть сырую землю, инстинктивно понимая, что это вызовет слюну и хоть несколько смочит сухую пасть. Но затем силы её ослабели настолько, что она, тяжело и порывисто дыша, оставалась лежать, несмотря на все увещания и ласки хозяина. Нечего делать, пришлось сесть и самому, хотя томила мучительная жажда. К счастью, проходил крестьянин ближнего села, который рассказал, что видел подводу не далеко за бугром, верстах в двух не больше. Взвалил на плечи свою обессиленную „Зорьку“, Сухинов на собственных раменах2 донес ее к месту стоянки табора. Когда все окончилось благополучно, товарищи долго смеялись приключению этого Тартарена из Тараскона и разговор вновь оживился.
Тем временем Василь разостлал брезент, все уселись кружком и неизменная чарка, переходя из рук в руки, способствовала общему настроению в ожидании обеда.
„Готово!“, — кричит кашевар, наблюдавший за стряпней. Посредине ставится огромный дымящийся котел с такой кашей, какой вы наверно не едали в лучших ресторанах, и братская трапеза в полном разгаре; только объёмистые деревянные ложки, — обычная сервировка в степи, —мелькают, протягиваясь за едой, а чарка продолжает круговую.
— „Давай вина сюда скорей“, — командует Константин Прохорович, „старый волк“, видавший виды на своем веку и большой любитель компаний.
— „Налей бокал еще полней“. — Кто-то затянул хоровую и мощные, хотя и нестройные аккорды полились широкой волной, замирая в безпредельной дали. Кончился обед. Растянувшись на душистом сене, богатырским сном спят охотники. Спят и наморившиеся собаки, причем некоторые даже положили свои морды прямо на головы сонных хозяев, как надо думать, из чувства привязанности и тесной дружбы.
После отдыха опять охота, опять скитанье с ружьем наперевес по необозримым пространствам волнующегося моря хлебов, пока не наступит вечер. А вечер в степи — это картина, доступная пониманию только того, кто испытал её чарующую прелесть, кто любовался лучами заходящего солнца в переливах пурпурных облаков, кто наблюдал мерцание яркой зарницы и, прислушиваясь к дыханию земли, уносился капризной мечтой в чертоги надзвёздного мира. Да, земля дышит и дышит полной мощной грудью в то время, когда люди покоятся в объятиях все умиротворяющего Морфея.
Вечер в степи—лучшее время дня. После удушливого зноя в воздухе начинает чувствоваться живительная прохлада, располагающая к неге и покою. Тихий ласкающий ветерок обдует вас своим ароматным дыханием, щекочет нервы, а заходящее солнце, словно огненный шар, медленно приближается к закату, рассыпая прощальные лучи, чтобы уйти в далёкие страны; затем как бы делает скачок и быстро скрывается за горизонтом. Явление это находится в зависимости от обычных миражей накалённого знойного воздуха. Но не надо грустить, — ночь, особенно лунная, вознаградит за все. Едва уставшая земля подернется темным флером, как в степи пробуждается новая, совершенно иная жизнь. Неумолчные сверчки заводят на тысячу ладов бесконечный концерт, вдали тоскливо кричит сплюшка3, а длинноногий лежень4 — вестник безлюдья — оглашает степь пронзительным свистом, временами переходящим в жалобный стоп. И вся эта чудная картина залита нежным бледно-голубым светом чародейки луны, пробуждающей столько неизведанных ощущений. В эту пору окрыляется мысль, усиленно работает воображение и кровь приливает к вискам; хочется жить, верить, а самое главное любить, именно любить и прижать крепко, крепко к тоскующему сердцу другое любящее сердце. Потребность душевного общения, взаимной ласки охватывает все существо, и невольно позавидуешь тому чернобровому паробку, что любовно льнет к пригожей дивчине, нашептывая ей заманчивые сказки. Улыбается молодица и так доверчиво заглядывает в очи своему коханому… но, чу! робкий поцелуй, сдержанный смех… Откликнулось сердечко… А вот у огромного ярко-пылающего костра табор „полтавцев“’ косарей, кто варит вечерю, кто, примостившись поближе к огню, чинит порты или наковыривает дырявые лапти. Но есть и разгульная молодежь. Собрались „до кучи“ паробки с дивчатами и затянули бесконечную, как эта степь, песнь родимой Украины. И льются знакомые напевы, отражая в своих несложных мотивах и горе и нужду народа, его страдания и радости, какими обставлена трудовая жизнь…
Часами, бывало, лежишь, прислушиваясь к перемежающемуся хаосу голосов и звуков, наслаждаясь душевным и физическим покоем, в ожидании дня, когда начнется новая потеха.
Но это, господа, былое. Теперь уж крымская степная охота утратила многое а, главное — утратила свой интерес, в виду полного истощения её природных богатств, путем безнаказанного хищничества.
Я хорошо помню славное прошлое, сохранившееся в воспоминаниях. Для меня охота всегда была и будет лучшим удовольствием и времяпрепровождением, независимо её добычливости. Наедине с природой, в обществе верных и неизменных спутников „Мильтона“ и „Непира“, я с наслаждением любил бродить по бесконечным, как море, крымским степям, любуясь их величественной девственной красой. Меня ласкает и серебристый напев жаворонка, рассыпающего изумрудные трели в лазурной синеве, и приветливое кивание голубоглазой незабудки, спрятавшейся под густой тенью яркого полевого тюльпана, я с наслаждением слежу, как резвится, порхая с цветка на цветок, пестрокрылая бабочка, а монотонный и таинственный, словно чарующая сказка, шепот сухого ковыля, колеблемого легким ветерком, среди окружающей обстановки, навевает какую-то негу, истому… Да, ничто так успокаивающе не действует на душу человека, как природа, и не даром большинство охотников отличаются склонностью к поэзии и мечтательности. Она бодрит усталый дух, освежает мысль, укрепляет силы, и надо обладать слишком холодным сердцем, чтобы оставаться равнодушным к её чарующему обаянию…
И. Чулков
Картина: В.Е. Маковский “Охотники на привале”
Если вам нравится этот проект, то по возможности, поддержите финансово. И тогда сможете получить ссылку на книгу «THE IRISH RED SETTER» АВТОР RAYMOND O’DWYER на английском языке в подарок. Условия получения книги на странице “Поддержать блог”
- Сплюшка (лат. Otus scops), также известная как обыкновенная совка или зорька, — это вид птиц рода совки семейства совиные. ↩︎
- Плечи ↩︎
- Сплюшка (лат. Otus scops), также известная как обыкновенная совка или зорька, — это вид птиц рода совки семейства совиные. ↩︎
- Лежень птица семейства ржанковых — или авдотка ↩︎